Клиенты отца, на которых я, случалось, натыкалась, когда приходила в его адвокатскую контору, – сбитые, крепкие, коротко стриженные парни, все в дорогих брендовых вещах, с опасным прищуром и характерным выговором, – вселяли в меня ужас. Однажды, когда мне было лет пятнадцать, один из них даже заговорил со мной: «Ты дочка Энрайта? У тебя славный папаша, детка. За хорошие деньги даже дьявола отмажет в Судный день. Никогда б не поверил, что у него может родиться такой ангелочек».

Я до смерти боялась всего, что выходило за рамки закона. Отец подлил масла в огонь, читая мне криминальные сводки с ранних лет.

Должно быть, думал, что будущей адвокатше лучше заранее начать привыкать к характеру и духу этой работы. Но эффект все это произвело прямо противоположный. Одна только мысль, чтобы защищать какого-то подонка в суде, вселяла в меня отвращение. Конечно, если бы я стала адвокатом, то имела бы дело и с хорошими, несправедливо обвиненными людьми. Но не часто, ибо хорошим людям, совершившим преступление по глупости или случайно, обычно не требовался дорогой адвокат – а значит, и в контору Энрайтов они бы не обращались.

Если бы я знала, что Митчелл имел дело с незаконными вещами, я бы даже заговорить с ним не смогла. И дело было не в снобизме или предвзятом отношении, а в том паническом страхе и чувстве отторжения, который вызывало у меня все криминальное.

Даже культовое кино, романтизирующее преступность, вроде «Крестного отца», «Банд Нью-Йорка» и «Одиннадцати друзей Оушена», не смогло смягчить мое отношение к ней.

Возможно, мое сознание жило в некоем идеализированном мирке, посыпанном сахарной пудрой и шоколадной стружкой, но я ничего не могла с собой поделать.

Криминал был для меня чем-то абсолютно негативным, беспросветно-черным, и ничто не смогло бы убедить меня, что внутри него могут быть оттенки. Ничто не заставило бы поверить, что мафиози может быть джентльменом, что торговец наркотиками может быть славным парнем, что насильник может быть примерным семьянином.

Я уронила лицо в ладони и плакала, пока от макияжа не осталась одна мазня. Даже вздрогнула, когда посмотрела в зеркало. Я не могла прийти на вечеринку Джуна в таком виде. Да и вообще больше не хотела ни на какую вечеринку.

Я завела мотор и помчала в дом Митчелла, едва разбирая дорогу. Слезы застилали глаза, размывая мир в калейдоскоп – нелепый и жуткий.

Митчелл позвонил мне, пока я ехала, но я не нашла в себе сил ответить. Вернувшись, я замерла на пороге нашего дома, как ночное животное, застигнутое на дороге лучами дальнего света, и горе обрушилось на меня. Захотелось забиться под одеяло и ждать того, кто сможет меня утешить. Только вот единственный, кто мог бы это сделать, был также тем, кто разбил мне сердце.