Знали ведь не понаслышке, что управляющий свое слово держит, действует без обману… И вот тебе! Письмо! Несправедливое, обидное!

Алексей по глазам немца понял, насколько тяжело он переживает напрасные обвинения, но тем не менее оправдываться не стал, просто повел приезжего ревизора по цехам.

Чувство гордости за сделанное превысило чувство обиды.

И Генрих Иванович тотчас преобразился, воспрянул духом и даже повеселел от радости, когда Алексей одобрительно отозвался о переменах на заводе.

Они шли по цехам, и везде было видно, что работа спорится. Все были заняты делом и не слишком обращали внимание на начальство.

К частым визитам Тригера привыкли и знали, что он сердит бывает лишь по двум случаям — если видит, что кто-то слоняется без дела, или из-за нехватки сырья для доменной печи, когда приходится гонять ее с неполной нагрузкой.

Воздух в цехах был тяжелый: горьковато-едкий от горнового дыма, он был пронизан лязганьем, грохотом, скрежетом и звоном металла.

Возле пышущей жаром доменной печи Тригер остановил высокого мастерового со следами подпалины в курчавой русой бороде, в длинном брезентовом фартуке с проплешинами, оставленными раскаленными брызгами металла, и в войлочном капелюхе, из-под которого по-разбойничьи сверкали веселые голубые глаза.

— Ну что, Захар, выполнит к завтрашнему дню твоя печь месячный урок?

— Все как есть по уроку, ваше благородие, — расплылся в улыбке мастеровой, — остатнюю плавку в ночь выдадим…

— Придем посмотрим, — пообещал Тригер и кивнул на Алексея:

— Вот Илья Николаевич еще не видел огненного чугуна. Смотри, слово дал, Захар, не осрамись перед гостем!

— У нас без осечки, — мастеровой сдернул с головы капелюх и вытер им покрытое обильным потом лицо, — вы мое слово знаете, Генрих Иванович!

Низкое помещение плющильного цеха несоразмерно с высотой потолка было широким и длинным.

Небольшие окна в массивных, красного кирпича стенах смотрелись крошечными бойницами в крепостной стене. В дальнем конце цеха коптили и плевались раскаленными искрами три печи для разогрева металла.

Длинные языки пламени вырывались из смотровых щелей. Возле печей сновали люди, закопченные, черные, под стать стенам и потолку.

Алексея все время тянуло прокашляться.

Горький чад разъедал горло и легкие, и он подумал, каково здесь работать мастеровым изо дня в день по десять-двенадцать часов, дышать едким дымом, каждую минуту рискуя быть обожженным или придавленным тяжелыми чушками металла…

Середину цеха занимали прокатные станы. Тригер подвел Алексея к одному из них. Из-под валков метнулась к ним огненная полоса, но невысокого роста мастеровой, крепкий и широкоплечий, ловко перехватил ее длинными клещами и снова загнал под валки.