Что, если бы сорвалась я? Что, если бы именно я совершила непоправимую ошибку?

Я посмотрела на часы: без пяти час.

– Стой, – сказала я, положила телефон и встала со стула. Джеймс нахмурился, его пальцы сжались на ручке чемодана. Я склонилась к своему чемодану, сдвинула в сторону кроссовки, в которых занималась мадларкингом, и вынула то, что спрятала на дне. Предмет был такой маленький, что легко уместился у меня на ладони.

Я обхватила прохладный и твердый предмет пальцами: винтажную шкатулку для визиток. Это был мой подарок ему на годовщину, я убрала его подальше с того злополучного дня в гардеробной.

Я подошла к Джеймсу.

– Это не прощение, – тихо сказала я, – и даже не шаг вперед. Но она твоя, и теперь она даже более к месту, чем я думала, когда ее покупала.

Я отдала ему шкатулку, он взял ее дрожащей рукой.

– Она жестяная, – объяснила я. – Традиционный подарок на десятилетние свадьбы, потому что символизирует силу и… – Я сделала глубокий вдох, думая, как хорошо было бы видеть будущее. Какой будет наша жизнь через пять или десять лет? – Силу и способность выдержать изрядный удар. Я купила ее в знак того, как крепки наши отношения, но теперь это уже неважно. Важна наша сила порознь. Нам обоим предстоит непростая работа.

Джеймс крепко меня обнял. Мы стояли так долго, я была уверена, что уже второй час. Когда он наконец меня отпустил, у него дрожал голос.

– Скоро увидимся, – прошептал он, по-прежнему сжимая мой подарок.

– Увидимся, – ответила я, и мой голос тоже неожиданно дрогнул. Я проводила Джеймса до двери, мы в последний раз друг на друга посмотрели, и я закрыла за ним дверь.

Снова одна. И все-таки свобода была такой пронзительной и настоящей, что я на мгновение застыла неподвижно, почти потрясенно. Я смотрела в пол, в страхе ожидая, что на меня накатит неизбежная волна одиночества. Я ждала, что Джеймс прибежит обратно, попросит дать ему шанс остаться. Ждала, что зазвонит телефон, что из больницы или из полиции сообщат новости, плохие новости, опять плохие новости.

Еще я ждала укола сожаления – я не рассказала Джеймсу об аптекаре. Не сказала, что вломилась в спрятанный полуподвал. Не рассказала про Гейнор и Альфа Холостяка, про серийную убийцу, чью тайну я хранила.

Я ничего ему не сказала.

Я долго стояла перед дверью, ожидая, что меня затопит чувство вины или сожаления. Но ничего из этого меня не мучило. Ничто не болело, не осталось незакрытых счетов.

Я отвернулась от двери, звякнул телефон – сообщение от Гейнор. «Простите, что долго! В приходских записях указано, что леди Беа Кларенс умерла в больнице Святого Фомы от водянки 23 октября 1816 года. Живых детей не было».

Я потрясенно смотрела на телефон, потом опустилась на кровать.