Я приготовилась их записать.

Но, держа ручку и думая, с чего начать, я поняла, что больше всего хочу получить ответ на один вопрос. Он был самым навязчивым и больше всего меня донимал. Я чувствовала, что ответ на этот вопрос может разрешить и некоторые другие, например, почему запись была сделана двенадцатого февраля.

Я поднесла ручку к бумаге и написала:

«Кто такая Элайза Фэннинг?»

На следующее утро, после того, как Джеймса выписали из больницы, мы сидели за маленьким столиком возле двери номера. Я крепко обхватила ладонями чашку слабого чая, а он уставился в телефон, ища на сайте авиакомпании рейс домой. Горничная еще не приходила, поэтому рядом с кофеваркой стояла наполовину выпитая бутылка шампанского, а у меня болела голова.

Джеймс вынул из кармана бумажник.

– Нашел один из Гатвика в четыре, – сказал он. – Как раз есть время собраться и доехать. Мне нужно выехать в час.

Между нами стояла ваза с голубыми гортензиями: большей частью они завяли и теперь свисали с края вазы. Я отодвинула ее в сторону и пристально посмотрела на Джеймса.

– Думаешь, у тебя все будет хорошо? Голова не кружится, ничего такого?

Он положил бумажник на стол.

– Ничего. Я просто готов лететь домой.

Вскоре Джеймс стоял у окна, а рядом с ним – уложенный чемодан, как будто мы перемотали пленку и он только что приехал. Я так и сидела за столиком, равнодушно просматривая фотографии журнала аптекаря, отчетливо понимая, что счет пошел на минуты. Если я хотела открыть Джеймсу правду о своих занятиях в последние дни, нужно было торопиться.

– По-моему, все хорошо, – сказал Джеймс, похлопывая себя по джинсам, чтобы удостовериться, что его паспорт на месте. Между нами стояла неубранная кровать, в которой я спала – одна – последние несколько ночей. Теперь она стала разделяющей нас силой, белым волнистым напоминанием обо всем, что мы думали разделить в этой поездке и не разделили. Всего несколько дней назад я отчаянно надеялась, что нам удастся зачать в этой кровати ребенка. Но сейчас я не могла даже представить, что когда-нибудь буду заниматься любовью с человеком, стоявшим напротив.

То, как я рисовала в своем воображении эту «юбилейную» поездку, даже близко не походило на то, что вышло, но я чувствовала, что эта страшная история стала необходимым уроком. В конце концов, что было бы, если бы я не обнаружила, что Джеймс мне изменил, и забеременела бы, и правда вышла наружу после рождения ребенка? Или если бы мы оба погрузились в медленный огонь отвращения – к работе, к повседневной жизни или друг другу – и в результате наш брак закончился бы катастрофой, разорвавшей семью из, возможно, трех человек? Потому что дело было не только в Джеймсе. Меня так же не устраивала моя жизнь, как и его, но я похоронила эти чувства очень глубоко внутри.