— И часто ты это проделываешь?

— Это эксклюзив, специально для тебя.

— Польщен, — опять усмехнулся он и наконец вздохнул. А потом нахмурился. — Что я должен сделать для тебя на сей раз?

— Понятия не имею. Так что? Поквитаться за твоего муженька?

— Ты это сделаешь? — вскинула я голову.

— Конечно, нет. Я работаю за деньги. У тебя они есть? — Он подождал моего ответа и развел руками. — Тогда о чем мы говорим?

— Ты знаешь, кто его убил?

— Ты знаешь. Ты предупреждал меня.

— А ты послала меня к черту. Ты не хотела моей помощи, а теперь…

— А теперь я прошу: скажи мне.

— Просто сказать, и все? Возможно, мы договоримся. Я сказал, возможно, — криво усмехнулся он, увидев, как загорелись мои глаза. — Это будет стоить недешево.

— Обожаю торговаться, — хихикнула я. — Я-то рассчитывала, что цена прежняя, и приехала, чтобы соблазнить тебя.

Он провел рукой по моему лицу, сказал хрипло:

— Ставки выросли. Ты останешься у меня и уйдешь, когда я этого захочу. И будешь делать то, что я хочу. Все, что я пожелаю. Можешь поверить, я захочу многого.

— Не сомневаюсь. А потом ты назовешь мне имя. Я могу быть уверена?

— Я хоть раз обманул тебя?

— Значит, все честно. Твоя любовь против имени.

Он лежал на спине, закрыв глаза, осторожно гладил мое плечо и улыбался.

— Я тебя ревновал, — сказал тихо. — Смешно, правда? Я видел тебя с тем парнем. Я думал, мне наплевать, но это не так. Мне было трудно разобраться в себе, не очень-то я привык заниматься самокопанием, слишком все сложно для моих неповоротливых солдатских мозгов. Но мысли о тебе доводили меня до бешенства. Ты стояла у меня перед глазами, как будто в самом деле была рядом. Твое лицо и смеющиеся губы, твое тело, горячее, страстное, и твоя походка, которой нет ни у одной женщины, — как будто ты предлагаешь себя и ускользаешь, дразнишь и опять выскальзываешь из рук. Я лежал в этой комнате и смотрел в потолок. Точно так же я уже лежал однажды и думал, что умираю, а надо мной было небо, яркое, чужое, и солнце слепило глаза, а я лежал, вжатый в землю, и чувствовал свое бессилие, несправедливость и еще жалость к себе, потому что тогда, распростертый на земле чертовой гранатой, я вдруг понял, что умираю, и умирает не капитан такой-то, а умираю я, красивый парень, который еще долго мог бы жить под солнцем и даже творить добро. Я лежал и думал, что мне отпущено то же, что и любому другому, пришедшему в наш мир, и было нестерпимо жаль, что я не знал этого раньше. А еще было обидно. Чем я хуже других? Чем хуже твоего мужа? Почему я не могу узнать, какой ты бываешь, когда любишь? Почему твои руки не коснутся моего лица, и голос не будет заботливым и мягким, когда ты спросишь: «Что с тобой, милый?» Этот мир обманул меня, девочка. Я прошу не так много, но и того никогда не получу.

Я зажмурилась, сжалась в комок.