Я заставил себя разжать их и спокойно, насколько только это возможно, сказал:

– Я хотел бы вернуться домой.

Обратный путь мы проделали в полном молчании.

В коридоре Шарлотта сообщила:

– Я собираюсь позже встретиться с друзьями и сходить с ними в бар. После обеда. Ты хочешь на обед еду из ресторана, или мне приготовить что-нибудь для нас? Я подумываю о жареном цыпленке с диким рисом…

– Я не голоден, – ответил я, стараясь не показаться неблагодарным засранцем. Уверен, попытка с треском провалилась.

– Перекушу чем-нибудь позже. Иди, Шарлотта, развлекись с друзьями.

– Ты не хочешь… пойти со мной?

Я знаю, какой ценой дался ей этот вопрос. Я порывался пригласить ее на свидание, но так и не собрался с духом. Наверное, тот прыжок со скалы лишил меня и хребта. С другой стороны, неустанное желание сбежать пожирало меня изнутри, и чем скорее я окажусь подальше от Шарлотты, тем лучше для нее.

– Нет. Спасибо, Шарлотта, сегодня я не в настроении. Мне лучше отдохнуть. Но я благодарен тебе за приглашение.

Я отвернулся и стал подниматься по лестнице, не дожидаясь ее ответа.

В комнате я упал на постель и просто лежал, ничего не делая. Внизу раздался звук закрывающейся двери. Шарлотта ушла. Часы сказали, что еще нет четырех. Впереди часы ожидания.

Мысли вернулись к нашей прогулке на собачьей площадке. Я спросил у Шарлотты, куда бы она отправилась, словно мог прожить жизнь за нее. Точно мог сбежать от своей тьмы, наблюдая жизнь глазами Шарлотты. Мне хотелось лишь одного: освободиться из кромешного заточения. Сбежать из этой комнаты в таунхаусе. С Земляничных полей. С собачьей площадки с ее огороженным забором простором.

Сбежать от всего того, что сводится для меня к одному и тому же.

Не имеют значения ни названия, ни размеры мест. Неважно, дует там ветер или нет; собаки там или люди; или просто есть кресло, и в ухо мне бубнит чей-то голос. Для меня это все едино. Тюрьма беспросветного мрака.

И я должен вырваться из нее.

Я проводила взглядом поднимающегося по лестнице Ноя. Отчего-то сжалось сердце и на глазах выступили слезы. У Ноя сегодня «плохой день», это очевидно. Пришла мысль никуда не уходить, но выражение его лица, его голос… В них читалась и слышалась глубокая боль.

Я выглядела и говорила так в первые месяцы после смерти Криса, и тогда мне хотелось лишь остаться одной. Душевная рана Ноя более свежая, чем моя, и она еще заживает.

Я стала собираться на встречу. Надела синее платье-рубашку по колено с замысловатым рисунком по вороту: ромбами, вышитыми толстой бордовой нитью. Потом причесалась, пока волосы не засияли и не легли вокруг плеч красивой волной.