Шарлотте прекрасно удавалось вовремя уводить меня от разных препятствий вроде бордюров и неровностей на тротуарах.

Боже! Я катался на лыжных трассах, где под снегом, точно мины, таились камни, готовые вдребезги расколоть мне кости. Теперь я могу растянуться на асфальте из-за какой-то долбаной трещины. Смех да и только.

Во мне полыхнула ярость, но я ее погасил, поклявшись себе: Шарлотта никогда больше не пострадает от вспышек моей злобы.

– Мы в парке, – сказала она. – На Земляничных полях. Ты тут был?

– Нет. А может, да. Возможно, Люсьен водил сюда нас с сестрой, когда мы были детьми.

Не знаю.

– Уверена, ты бы запомнил, если бы был здесь. Тут находится мемориал Джону Леннону. С большой надписью на асфальте: Imagine.

– Описать тебе это место?

Шарлотта описала идущую через парк дорожку, затем черно-белый мозаичный мемориал. По ее словам, он усыпан красочными цветами, которые люди оставляют здесь в дань уважения. Я слышал голоса и шаги, запах цветов и хот-догов, чувствовал кожей прохладу тени.

Мы пошли дальше. Шарлотта вывела нас из тени на солнце, и под ногами оказалась трава. Послышался шорох разворачиваемого покрывала, которое Шарлотта, наверное, несла под мышкой.

Мы сели на него, пока она распаковывала еду, ко мне вернулось зудящее и неприятное ощущение чужих взглядов.

– Тут людно, – заметил я.

– Не особо. От ближайшего человека нас отделяет не менее двадцати футов.

– Никто на тебя не смотрит, поверь мне, – добавила Шарлотта и дала мне сэндвич.

Мы ели и болтали о том, о сем. Этот день должен был быть чудесным, одним из лучших после несчастного случая, но я чувствовал себя до странности опустошенным. Словно радость и спокойствие этого дня совсем рядом со мной, стоит лишь руку протянуть, но я в своей вечной тьме не знаю, с какой стороны за них ухватиться.

– Ты в порядке? – спросила Шарлотта.

– Не знаю. Я так привык постоянно злиться, что сейчас ощущаю какое-то внутреннее оцепенение.

– Может, это неплохо.

– О, я обожаю Дилана Томаса. Думаю, ты как раз из тех «мятежников», о которых это стихотворение, – в ее голосе слышалась мягкая улыбка. – Очень похоже на тебя.

– Было похоже, – поправил ее я, – уже нет.

Шарлотта придвинулась на одеяле ко мне.

– Но ты – это ты. Просто другой.

Версия Ноя 2.0.

Она пыталась приободрить меня, но часть меня, отвечающая за улыбки и смех, сломалась. Возможно, непоправимо.

– Не знаю, Шарлотта. Я совершенно разбит. Мигрень измотала меня, и сейчас я просто нежусь в отсутствии боли. Но она может вернуться, а с ней и ярость. Не хочу, чтобы ты имела с этим дело. Как я уже сказал, ты этого не заслуживаешь.

– Я гораздо сильнее, чем кажусь.

Я повернулся в ее сторону. Как же мне хотелось увидеть ее лицо! Я солгал, сказав, что «не увидел» руками, как она выглядит.