Он ничего не отрицал, а, наоборот, заявил, что Константин Цесаркин досаждает его семье, наносит урон имуществу, а также заявился лично к нему домой и начал оскорблять. Пришлось принимать меры.

– Говорят, ты первым начал, бро, – потер затылок Денис. – Оскорбил поэта, третируешь его семью.

– Глупошти, – скривил недовольную гримасу брат и тут же вскрикнул от боли. – Я же не знал, что этот чудак творит под разными псевдонимами. Лирическую лабуду выдает под именем Томагавкова, блатняк для радио «Шансон» гонит как Гоша Каземирский, а попсу – Ксенофонт Ларин. А я по ошибке назвал его ксенофобом, и он мне тут же закатал, даже не предупредив, – пожаловался на несправедливость жизни Костик.

Цесаркин внутренне поморщился, вспомнив раздражавший незамысловатый мотивчик и пошленький припев.

«Ох, трусы на тесемочке, отказала я Темочке!»

«Глупость несусветная», – подумалось Денису, а вслух он неожиданно для себя поинтересовался:

– А как его настоящие имя, фамилия?

– Михаил Ломакин, – через силу сообщил брат.

– Тогда все понятно. Бывший муж Нины Тарантуль отплатил тебе за дурацкие акции устрашения.

– Я же не знал… – пробурчал недовольный Костик.

– Учи матчасть, бро, – хмыкнул Цесаркин и отправился в отделение полиции, надеясь на месте разрулить ситуацию.

– Я говорил тебе, – зло осклабился Кирилл. – Я просил тебя хоть немного сбавить обороты. Но кто бы меня слушал! Костик самым умным себя считает?

– А можно хоть что-нибудь сделать? – пробормотал Денис, читая заявления Тарантуль и Рогинской.

– Нет. Уже не могу, – вскинулся Кирилл. – Знаешь, кто Ломакина защищает? Белоусов! Уже несется сюда на всех парах.

Цесаркин поморщился. Белоусов – известный в городе адвокат по уголовным делам – слыл защитником криминального авторитета.

– А чего он? – поинтересовался Денис. – Вроде Ломакин не его поля ягода.

– Его, его! Любимый поэт нашей братвы Гоша Каземирский. Твоего брата я тоже на трое суток закрою для выяснения обстоятельств. И скажи спасибо, что сразу не на пятнадцать.

Благодарить Кирилла Денис не стал, а просто, кивнув, вышел в коридор.

«Бро – дурак, так влипнуть! Теперь вменят преследование и разбой. Какого черта ему понадобилось крушить все в квартире Нины Тарантуль? А кабинет на фабрике? Да еще машину поцарапал.

Цесаркин осмотрелся по сторонам в надежде хоть как-то справиться с желанием вернуться в травмпункт и поломать брату другую руку.

В дальнем конце пустого коридора одиноко сидел мальчишка лет семи и скучающе водил машинкой по соседнему креслу.

«Ромка! Нинин сын»,– пронеслось в голове, и Денис, не сомневаясь ни минуты, направился к ребенку.

– Привет, любитель «пальчиков», – улыбнулся он, усаживаясь рядом.