В детском саду меня дразнили жердью за то, что тощая, а вот в школе наоборот из-за ожирения одноклассники за глаза называли ""МАЗом"". Правда в глаза никто этого не смел произнести, потому что боялись моей тяжёлой руки.

Только одна моя бабулечка по причине моей постоянной болезненности всегда считала меня бледной молью, потому усиленно кормила. Из всего, что в меня заталкивали, особенно любилась мне бабушкина выпечка - шанежки, булки с маком, пирожки с разной начинкой. Вот от этой мучно-углеводной вкусности меня и разнесло как на дрожжах до размеров ""МАЗа"".

От воспоминаний о бабулиных вкусностях в моем животе начинается голодная симфония. И тут я припоминаю, что последний раз ела в Германии 29 числа.

Вчера по прилёту сразу вместе со своим хрюкающим Степушкой поехала в нашу новую столичную квартиру. Мы в нее, в принципе, даже и не въехали толком.

Квартиру я приобрела летом. Купила, потому что устала от бесконечного нытья Толяна, что он задолбался жить в замухранске, от которого до Новосиба добираться больше двух часов.

Ремонт традиционно делали долго, потому как сейчас практически все коммерческие объекты недвижимости сдаются с черновой отделкой."

"Сначала мне по несколько раз в неделю приходилось мотаться в Новосиб из нашего поселка решать вопросы с дизайнером и прорабом, потом разбираться с заказанной мебелью пока ее изготавливали, доставляли и устанавливали.

Завершающие штрихи, капитальный клининг и фотосессию дизайн проекта уже практически под ёлочку сделали.

В новой квартире я сама успела переночевать всего раз с 27 на 28 декабря накануне вылета в Германию.

Выйдя из аэропорта со Степкой в переноске, решаю снова полюбоваться новым гнездышком, немного передохнуть и поесть перед дорогой в наш поселок. Ага, не тут-то было.

Поднявшись на 18-й этаж и открыв входную дверь сразу натыкаюсь на недовольное лицо мужа своего, который, слава Богу, скоро станет бывшим.

Прямо с порога, загородив своим щуплым туловищем проход из небольшого предбанника в прихожую-холл, не дав мне раздеться и сходить в туалет, Толяша начинает орать как кот, которому яйца прищемили.

- Сука - ты, Люба, конченная! Тварь! Говорила мне моя мама, что мерзкая ты - баба, Любка! И род ваш весь насквозь гнилой. И бабка твоя, всю жизнь корчила из себя фрейлину царского двора. Тьфу, тьфу на тебя и на вас всех!

Лицо Тольки красное и перекошенное от ненависти. Чувствую, что от него разит миксом из вчерашнего перегара и вновь выпитого алкоголя. Понимаю, этот малохольный опять на стакан присел. От мысли, что дальше будет только хуже, меня корежит. Знаю я Толькины запойные стайерские забеги и выходы из них с трясущимися руками, соплями и слезными обещаниями из разряда ""да, я, да никогда больше, ни-ни"".