А я ни им, ни кому бы то ни было рассказывать вашу историю не стану.

Она вздохнула и протянула с пьяной откровенностью:

– А ведь я тебе верю…

Она жадно вгляделась в лицо спутника и повторила.

– В-верю… Эх, хороший ты человек, пълковник…

Она вдруг погладила Ходасевича по щеке.

– Х-хочешь – зайдем ко мне?

– Нет. Извини, у меня много дел.

– Ну и ч-черт с тобой.

Она безвольно уронила руку, развернулась и стала взбираться на ступеньки крыльца.

Полковник, не оглядываясь, поспешил в сторону дома Аллы Михайловны.

Часы показывали без двадцати девять.

Тихий вечер опускался на Листвянку.

Ветер улегся, и не шумели ни сосны с березой на участке, ни тополя на Советской. Ни одной машины не проезжало по главной улице, только откуда-то издалека послышался свист электрички и перестук ее колес. Луна еще не взошла, и небо усеяли холодные звезды.

Полковник, не заходя в Аллин дом, вышел на улицу. Джипа у ворот соседа не было. Далеко, за забором, за лесными деревьями светились огоньки дома музыканта Ковригина.

И в доме напротив – заброшенном – Валерию Петровичу вдруг почудились отблески света.

Он вспомнил о двух бомжах, выходивших с того участка нынче утром, и поспешил к себе. Там он взял телефон и фонарик – тот самый, с коим они вчера с Ванечкой совершили налет на ковригинский участок.

Интересно, пожалует ли к нему сегодня вечером Ванечка? Наверное, нет. Он обижен, расстроен, оскорблен. Скорее всего отправился домой в столицу.

Спецоперацию? Но против кого? Против дачницы-пенсионерки?

Полковник подошел к участку напротив.

Вошел в прореху в заборе, миновал груду мусора, венчаемую скелетом «Запорожца».

В окнах второго этажа заброшенного дома – в грязных, полуразбитых, кое-где заделанных фанеркой окнах – отчетливо светились два неярких огонька.

Подсвечивая себе фонарем, Ходасевич поднялся по ступенькам крыльца. Дерево было трухлявое, старое, еле живое. Одна из ступеней треснула и едва не развалилась под его ногой. Дверь в дом, обитая дерматином с вылезшей кое-где ватой, была не заперта. Полковник потянул ее, она легко открылась. Он вошел в помещение.

На первом этаже, в огромной комнате, никого не оказалось. Луч фонаря выхватил старую панцирную кровать с грудой тряпья, пару ободранных плакатов на стене, кучу изломанных вещей – включая трехколесный детский велосипед.

На второй этаж вела лестница – и там, наверху, чувствовалось человеческое присутствие. Чье-то легкое движение и бормотание. Половица скрипнула под ногой полковника. Бормотание вверху настороженно стихло.

Ходасевич стал подниматься по ветхим ступеням, осторожно выбирая, куда наступать, и стараясь, чтобы они не провалились под его весом.