Папа привез из очередной командировки лошадку-качалку и деревянный стульчик с дыркой для горшка. Илья купил кроватку и коляску, спрятал их в сложенном виде в кладовке на Грановского. Вася вычистил и привел в порядок своих солдатиков, чтобы передать по наследству.

Настасья ходила вокруг Маши на цыпочках, не приставала с пирогами и котлетами, тихо, умильно причитала, замечая, как движется и прыгает живот под ситцевым домашним платьем.

Первый осенний дождь начался утром девятнадцатого числа. Он был теплый и редкий, небо затянулось низкими желтоватыми тучами. После завтрака Маша сидела на веранде в кресле-качалке, положив босые ноги на табуретку, дочитывала последние главы «Анны Карениной», иногда поднимала глаза и глядела на дождь сквозь разноцветные ромбики больших верандных окон.

К сцене самоубийства Анны она подбиралась с опаской. В прошлый раз, года четыре назад, когда впервые читала роман, после этой сцены долго плакала от жалости к Анне и от злости на Льва Толстого. Зачем он ее убил?

Сейчас она только немного загрустила и подумала: «Он будто за руку подвел ее к платформе и толкнул под поезд. Миллионы людей читают, миллионы раз, опять и опять, погибает бедная Анна. Вот такая вечная казнь».

Настасья крикнула из кухни:

– Скелетинка, творожку покушаешь?

Маша усмехнулась. На скелетину она давно не была похожа, скорее уж на шар с ногами.

– Спасибо, Настасья Федоровна, не хочу, сыта.

– Творожок свежий, с малиновым вареньем, очень вкусно.

На крыльце застучали шаги. Дверь открылась. Мама вошла на веранду, поставила сумку на лавку, скинула капюшон плаща, поцеловала Машу.

– Привет. Ну, как ты?

В последнее время у мамы появилась манера слишком внимательно и тревожно заглядывать Маше в глаза. У нее самой глаза были сонные, красные.

– Я в порядке, а тебе бы поспать.

– Сегодня не получится, вырвалась на пару часиков, к трем надо быть на работе.

Из кухни пришла Настасья с миской творога:

– Вера Игнатьевна, покушайте. Сейчас чаю поставлю и варенья принесу.

Маша поняла, что спокойно почитать не удастся, немного посидела с ними и потихоньку смылась наверх. Минут через пятнадцать мама поднялась к ней. На шее висел фонендоскоп.

– Мам, я же сказала, все хорошо, – проворчала Маша.

– Если бы ты ходила в консультацию, я бы к тебе не приставала. Давай укладывайся.

Каждый раз, когда мама слушала и щупала живот, Машу разбирал смех. Во-первых, щекотно, во-вторых, мамино лицо становилось необыкновенно серьезным и важным.

– Кончай хихикать, ты мне мешаешь!

На этот раз она занималась животом дольше обычного, поглядывала на часы.

– Что-то не так? – тихо спросила Маша.

– Все так, сердечко в порядке, сто двадцать в минуту, лежит он правильно. – Мама сняла фонендоскоп. – Тебе пора в Москву, Манечка.