Или из него рвалось… Не тот, который умел брать управление на себя в критических обстоятельствах, а что-то куда более страшное и опасное. В первую очередь опасное для самого Ника. Тысячи голосов нашептывали ему: сдайся, подчинись и стань выше живых и мертвых. А он, дурак такой, продолжал сопротивляться, зубами и когтями цеплялся за мир, которому был на фиг не нужен. И боялся, все время боялся, что не справится, что это темное и обжигающе холодное, что касалось его лишь самым кончиком ледяного когтя, когда-нибудь окончательно возьмет над ним верх, и тогда ему не останется места ни в мире живых, ни в мире теней.

И тогда он станет изгоем в обоих мирах.

Однажды оно почти победило. В тот самый момент, когда он замахнулся лопатой на… родного брата. Это оно замахнулось, а он наблюдал со стороны, не мешал. Отчаянный стыд пришел чуть позже, когда брат повалил его на снег, стыд и желание умереть, чтобы положить конец всему этому. Он попросил. По-человечески попросил об одолжении и даже в какой-то момент поверил, что спасение возможно. А потом его снова накрыло белой, дышащей холодом и смрадом пеленой, и он перестал быть.

Но не навсегда. Увы, не навсегда – на время.

В этот мир он вернулся чуть нормальнее и чуть сильнее, чем прежде. Словно бы в приоткрывшуюся в его душе потайную дверцу одновременно рвались сразу два потока: темный и светлый, ледяной и горячий. В нем стало больше и первого, и второго. А еще в нем стало чуть больше его самого. А брат вдруг сказал, что они со всем разберутся, и посмотрел на Ника так, что захотелось верить – да, теперь уже точно разберутся.

Вот только этой ночью снова что-то пошло не так.

В который уже раз. Ник контролировал себя, а брат контролировал, кажется, все на свете, пытался спасать мир. Такой взрослый и такой наивный. Потайная дверца открылась как раз в тот момент, когда Андрей спасал мир, и двумя мощными потоками Ника сшибло с ног, поволокло. Ему попеременно становилось то жарко, то холодно, он то купался в зловонии, то делал несколько жадных глотков кристально свежего воздуха. Он видел, слышал и чувствовал острее! Он впервые не боялся тварей, что его окружали.

Зверь светился синим, синие искры скакали по белой шкуре, как по шкуре призрачного пса Блэка.

Но Блэк был мертв и свободен, а зверь был жив, зверя держали на аркане. Тынзян, обмотанный вокруг мощной шеи, полыхал белым, в глазах зверя тоже клубилась белая мгла. Зверь хотел убивать. Все равно кого, любого, кто встанет у него на пути.

На пути оказался Ник и то сильное и яростное, что росло в нем, черпая силы из холодного разноцветья северного сияния. Сейчас только теплее и свежее, кристально чистое и опасное, как заточенный клинок.