— Ревность для меня состояние загадочное, понимаете? А писать имеет смысл только о том, в чем ты понимаешь. Я в ревности ничего не понимаю. Из ревности можно… взять и застрелить. А так как он… долго думал, планы строил, улики фабриковал… все-таки голова включается, и ревность уже ни при чем.

Казалось, Веселовский разочарован.

— А я был уверен, что из ревности? Ну, нет там ничего, кроме ревности этой! Наследство неубедительно очень!

Весник, который давно уже занимался своими делами, последнюю реплику уловил.

— Ты с моими авторами поосторожней, — велел он издалека, — особенно с гениями! Неубедительно, понимаешь ли! Все убедительно! Дим, ну где Маша застряла? Приглашать народ на совещание или рано еще?

— У Маркова она, ты же знаешь.

В нагрудном кармане у него завибрировал телефон, и он вытащил трубку.

Дьявол. Он обещал позвонить и не позвонил.

Лицом и плечами он сделал Веселовскому какой-то знак, который тот, видимо, хорошо понял, потому что кивнул и уткнулся в журнал, всем своим видом подтверждая, что ничего не слушает.

— Алло, Люда, привет.

— Занят, — признался Родионов. — Я в издательстве.

— Я тебе домой звонила, но там твоя… монахиня Калистрата подошла. Я не стала тебя просить, потому что все равно не позовет!

То, что она звонила ему домой, напомнило ему нечто неприятное, и он некоторое время пытался вспомнить, что именно, да так и не вспомнил.

— Дима, я соскучилась. Когда мы встретимся?

— Я не знаю. Я тебе потом сам позвоню.

— Вот ты все не знаешь и не знаешь! А если уведет меня кто-нибудь, что ты станешь делать?

— Ничего не стану делать, — пробормотал Родионов.

Веселовский хмыкнул из-за своего журнала, но головы не поднял.

— Дим, я не расслышала!

— И хорошо, что не расслышала, — громко сказал Родионов. — Я просил, чтобы чай принесли.

Это показалось ей подозрительным и даже отчасти обидным.

— Ты что? — спросила она. — В ресторане?

— Я в издательстве, — повторил Родионов терпеливо. — Я тебе уже говорил.

— Дим, когда мы встретимся, а? Месяц прошел, как мы виделись! Может, уже пора опять повидаться?

— Я в Киев улетаю, — сообщил Родионов, наскоро подумав о том, что порция беззаботного секса ему не помешала бы, особенно перед тяжелой командировкой.

Люда расстроилась и рассердилась, он моментально это почувствовал.

— Дим, а я что? Ничего для тебя не значу, да? Совсем ничего?

Это была истинная правда — она же сермяжная, кондовая, посконная и домотканая, — но Люде об этом лучше не сообщать.