Лунный свет окрасил каждую манящую ложбинку, подчеркивая красоту форм.

Мужское взыграло, затуманило ум. Опьяненный исходящим от Бейки женственным духом страсти, обхватил за талию. На глаза попалась грубая, раскладная койка — сегодня проверим ее на прочность…

Не любил военные лагеря. Далекие от основного поля боя, они пахли дешевым кофе. Через день любая палатка чадила душными ароматами немытых тел, недопитой водки и курева. Дух уныния, слепого ожидания облаком опускался на живущих в напряжении людей, подливал масло в огонь мрачных мыслей.

Хотелось бежать от всего этого как можно дальше.

На войне страшно, но в этом мглистом ничего еще хуже: словно в пропасти истинного ужаса.

Обычно подобные мысли приходили на второй день. В этот раз решили на следующий же, после нашего спасения.

— Жаждешь действий, рядовой? — в голосе Бейки не было привычного задора. Знала, что меня гнетет и видом давала понять, ей тоже непросто.

Предчувствия грызли псами, каждый шорох слышался минометным разрывом, скрип двери признавался за свист артиллерийских снарядов.

— Что по поводу ударной группы? Если ее утвердили, почему я еще здесь?

Командующая прищурилась, запрокинув ногу на ногу. Будто и не было между нами вчерашней сладкой ночи.

— Странный ты человек, рядовой Потапов. Видела тебе подобных лишь в псах войны. Не могут жить мирно, готовы рваться невесть куда, лишь учуяв запах пороха.

Промолчал, ответить нечего. Бейка продолжила.

— Ты ружемант, это понятно. Зов природы, ментальная наследственность, отец в офицерах. Но раньше ты на службу не спешил. Очень зря, как видишь, тебя ждала бы прекрасная, головокружительная карьера.

Головокружительным можно было обозвать лишь крутой подъем по карьерной лестнице, не больше.

Выдохнул, успокоился, сел. Положил руки на стол.

— Знаешь, меня тянет туда, в этот ураганный водоворот. После всего, что видел. Фелиция говорила: шавы как во сне. В счастливом, нам недоступном. Серво похуже, но и они не плачут. А я нутром чую, это ложь! Никто из них в здравом уме не нырнул бы в этот водоворот. Не согласился бы стать добровольной игрушкой, вещью для чужих амбиций. Хочется вырвать их оттуда, наказать виновных, прекратить и уже тогда спокойно выдохнуть. Сказать: работа сделана.

— О, Потапов! В тебе просыпается… пока еще не знаю поэт или философ? Но ты не один в своих страданиях. Уже говорил с девчонками?

— Ну, тогда сейчас самое время. Сходи, пока есть такая возможность.

— Бейка, знаешь… Ната тебе ничего не говорила? Давно ты проверяла Белкину ветку умений?

Оказалось не новостью.

Командующая расплылась в ухмылке, потрепала по волосам, словно малого юнца.

— Я знаю об этом, Потапов. На то и был расчет, этого и добивалась.