– Не могу принять! Что я – разбойник али совести у меня нет?

– Жаль, что не можешь, – невозмутимо сказал Илья. – Коли так, пропадут ни за что хорошие кони.

– Пошто им пропадать?

– Боярин мне велел, ежели ты их взять не схочешь, в обрат не гнать, а пустить на волю, тут же, близ твоего жилья.

– И ты такое исполнишь?!

– Вестимо, исполню! Мне что господином моим приказано, то свято, и гневить его я нипочем не стану.

– Вот задача! Ну, что тут станешь делать? Не пропадать же и впрямь таким лошадям! Ладно, да простит мне Господь, – беру их, но только я теперь Ивану Васильевичу на всю жизнь должник.

Кланяйся ему земно, и да будет к нему вовеки милостив Христос! Здоров ли он и где ныне находится?

– Благодарение Богу, боярин здоров и ныне в Орде покупает лошадей. Оттеля он и этих тебе прислал.

– И жена, и детки его здоровы?

– Господь их хранит, боярин.

– А на словах что еще велел он передать?

– Велел сказать, что всех вас вспоминает часто и имеет надежду еще когда-нибудь свидеться.

– Еще наказывал он тебе довести, госпожа, – ответил Илья, обращаясь к Ирине, – что николи не забудет, как ты его, раненного, выходила, и просит тебя принять вот это, как приняла бы ты от родного брата.

 – С этими словами он протянул радостно взволнованной Ирине небольшую сафьяновую коробочку, в которой оказался золотой перстень с крупным голубым бриллиантом.

Целый вечер ломал Михаила Андреевич голову, думая, чем бы отблагодарить боярина Снежина за его царские дары, и наконец решил послать ему в подарок единственную свою драгоценность, – оправленную золотом саблю, унаследованную от отца. Но когда, начистив ее как следует, утром он отправился искать боярского стремянного, оказалось, что того уже и след простыл.

Ирина была предусмотрительней. Еще с вечера, отыскав Илью у коновязи, она ему сказала:

– Передай князю своему низкий от меня поклон и скажи ему, что с перстнем, им присланным, доколе жива буду, не расстанусь. А ему дай вот это, – добавила она, снимая с себя золотой нательный крестик, – скажи, что то от сестры и что молитва ее с ним повсюду.

Не отъехав от Кашаевки и десяти верст, Карач-мурза понял, что пустился в путь слишком рано: он был еще очень слаб.

Вначале он этого почти не ощущал и даже довольно долго вел коня рысью; но уже к полудню острые боли в груди и внезапные приступы головокружения едва позволяли ему удерживаться в седле.

Дорога шла безлюдной местностью, и полуденный привал сделали прямо в лесу, на берегу небольшого ручья. Видя, в каком состоянии находится боярин, встревоженный Макар предложил съездить на поиски какого-нибудь села, где можно было бы раздобыть повозку и на ней отвезти его обратно в Ка-шаевку. Но Карач-мурза о возвращении не хотел и слышать.