И лишь доброго хочу и тебе, и Ирине, – у меня у самой сердце кровью исходит! Но давай завтра о том побеседуем. Ныне ты слаб еще, а то, что услышишь, тебя растревожит…

– Сегодня говори! Ведь это стократ хуже, – ожидать До завтра!

– Ну, хорошо, будь по-твоему… Ты не можешь жениться Ирине потому… что она сестра твоя.

– Бисмаллах! Что говоришь ты, женщина? Ты смеешься надо мной!

– Не смеюсь… Она дочь родного отца твоего, князя Василия. А как это случилось, слушай…

И Аннушка без утайки рассказала ему всю свою историю.

Карач-мурза выслушал ее с величайшим вниманием, не прерывая и не обнаруживая особого удивления. Будучи по воспитанию ордынцем, – вопросы семейных отношений он, естественно, рассматривал с точки зрения мусульманина, а потому все услышанное, – хотя и было для него неожиданным, – легко укладывалось в рамки привычных представлений. И он не понимал – что, собственно, так волнует Аннушку и почему она даже как будто стыдится перед ним за свою былую близость с его отцом?

По обычаям Орды, любая женщина, даже рабыня, сделавшись матерью, тем самым обращалась в законную жену отца своего ребенка, кем бы он ни был и совершенно независимо от того – есть ли у него другие жены.

Таким образом, узаконивалось и положение новорожденного. И потому, в глазах Карач-мурзы, Аннушка являлась такою же женой князя Василия, какою была его собственная мать, а Ирина – таким же законным его ребенком, каким был и он сам. Да, она оказалась его сестрой, но сестрой по отцу, а в Орде это было далеко не то же самое, что сестра со стороны матери.

Татарские законы разрешали браки между людьми всех степеней родства, за исключением трех: нельзя было жениться на своей матери, на своей дочери и на сестре от общей матери. Но взять в жены мачеху, тетку, племянницу или сестру – дочь своего отца от другой женщины, можно было совершенно свободно. Такие браки даже поощрялись, ибо они сохраняли от разделения семью и ее имущество.

И в силу такого положения то, что в глазах Аннушки и всего христианского мира являлось непреодолимым препятствием к его женитьбе на Ирине, самому Карач-мурзе казалось только лишним к тому основанием.

Но увидев, в какой ужас пришла Аннушка при его попытке все это ей разъяснить, – он сокрушенно умолк, поняв, что Ирина, как женщина, для него безнадежно потеряна, и прежде всего потому, что она сама, конечно, смотрит на это так же, как и ее мать.

Когда Аннушка ушла, Карач-мурза долго лежал неподвижно и думал.