Что подавляют в себе женщины в черном? Не ту ли силу, способную разрушить материальный мир? Иногда я иду по улице и чувствую яростное желание драться, кричать и ранить все, что есть вокруг меня. Женщин с детства учат подавлять в себе любые деструктивные намерения. Нельзя рвать цветы, потому что они высажены для красоты, нельзя бить посуду, ее необходимо аккуратно поставить на полку, высушив и вытерев полотенцем. За свои тридцать два года я не научилась гладить и носить аккуратные вещи, не научилась держать дом в порядке: на каждом шагу можно найти шкурки от банана и полиэтиленовые упаковки от книг.

Если я зависла, читая в коридоре, то там же и оставлю книгу, она до сих пор лежит там, на полке с обувью. Собирать вещи и строить дом кажется мне странным бессмысленным занятием. Долгое время я думала, что рутина – это болезнь. Мне казалось, что настанет момент, когда вырвусь из тела и попаду в такое место, где всем будет править бесконечное движение. Оно безостановочно, само по себе, будет собирать и разбирать воздух, вещи, еду и деревья. В этом месте не будет дня и ночи, это будет время бесконечного света и бури. Просыпаясь каждое утро, я чувствовала горькое разочарование. Каждый день похож на предыдущий – разложить вещи, прочистить засорившуюся раковину, позавтракать и убрать постель. Неужели, думала я, я буду жить много дней один за одним и не смогу попасть в место, которое не делится на завтра и вчера. Неужели я не смогу оказаться в месте, где событие длится и не прекращается? К тридцати двум годам я начала пить антидепрессанты и приняла то, что завтра я снова проснусь и снова столкнусь с этим странным чувством тоски по самой себе. Возвращаясь к Регу, я думаю, что все эти женщины из ее серии похожи на Кариатид, их поставили подпирать строгий геометрически выверенный мир в то время, как внутри них бьется земля.

Сидя за праздничным столом, я рассматривала их – бабку, мать, Светлану, присоединившуюся к нашему женскому семейству девочку – и гадала: как я могу выпрыгнуть отсюда? Что держит этих женщин вместе, в этом тугом мире? Думала ли об этом Светлана? Думала ли она, что обречена повторять судьбы женщин нашей семьи? Может быть, она хотела для себя чего-то не похожего на этот мир? Хотела ли она какой-то другой, праздничной, счастливой жизни? Выслушав мою мать, Светлана упрекала ее в том, что та превращается в бабку: те же интонации, та же озабоченность едой и с годами появившиеся в ее речи риторические вопросы и жалобы.

Мне часто снится эта квартира, иногда я проверяю себя: могу ли я вспомнить и восстановить запах ванной комнаты? Там пахло жирной косметикой, ржавой водой и хозяйственным мылом. Да, могу. Светлана умерла восемь лет назад, бабка умерла шесть лет назад, мать умерла три года назад.