– Да, если он умер, поведение Лукулла становится понятным.

Они замолкли. Прошло несколько мгновений. Немного спокойствия после сражений, крови и смертей.

– Что ты собираешься делать? – спросил Лабиен.

– Вернусь в Рим, – решительно ответил Цезарь. – Я соскучился по Корнелии, по дочери, по матери, по сестрам, по всем. И по Риму тоже скучаю.

– Думаешь, Лукулл тебя отпустит?

– Если Сулла мертв, почему бы и нет? Мы успешно провели переговоры в Вифинии и одержали победу на Лесбосе. Если мы попросим у него разрешения, он не станет препятствовать.

Лабиен кивнул, помолчал и наконец заговорил о другом:

– Как выглядит гражданский венок?

– Дубовые ветки с листьями и желудями, – объяснил Цезарь. Унаследовав от дяди Мария любовь ко всему, что было связано с войском, он знал наперечет все военные награды. – Ни капли золота.

– Дело не в ценности материала, а в том, что он означает, – заметил Лабиен, приложив руку к раненой ноге, глядя на друга с нескрываемой благодарностью.

– Именно так, – подтвердил Цезарь.

Окончательный приговор

Цезарь уселся рядом с Лабиеном.

– Ты отлично выступил, – похвалил его друг, положив руку ему на плечо.

Толпа, заполнившая базилику, все еще рукоплескала заключительной речи Гая Юлия Цезаря.

Но тот был серьезен. Перебрав записи, он развернул пару папирусов и достал венок из дубовых ветвей, уже подсохших, с потемневшими листьями.

– Ты захватил его с собой! – воскликнул Лабиен. – Гражданский венок.

Цезарь едва заметно улыбнулся, но тут же снова помрачнел.

– Надеюсь, он принесет нам удачу, – уточнил он. – Но даже венок вряд ли поможет нам здесь, в базилике Семпрония, перед пятьюдесятью двумя продажными судьями.

Сенаторы, входившие в состав суда, толпились вокруг Помпея.

Долабелла смотрел на них, не мигая. Цезарь тоже.

Внезапно обвиняемый медленно повернул голову и встретился взглядом с Цезарем.

В течение нескольких напряженных секунд оба вели поединок одними глазами.

Долабелла первым отвел взгляд, но Цезарь знал, что это не признак слабости: Долабелла снова устремил его на сенаторов, все еще толпившихся вокруг председателя.

Однако прений почти не было.

И Цезарь, и Лабиен видели, что судьи не потребовали времени на размышление – лишь стали о чем-то переговариваться, стоя возле Помпея, потом заметили кивок председателя и закивали в ответ. Вскоре все вернулись на свои места.

Гней Помпей был единственным, кто остался стоять перед своим креслом. Он знал, что Долабелла за ним наблюдает, знал, что приговор несправедлив и что на кону стоит нечто гораздо большее, чем взяточник Долабелла. На глазах у Помпея Цезарь пытался превратить суд в открытое противостояние с оптиматами, грозившее восстанием. Помпей понимал, что ответ должен быть ясным, решительным, неоспоримым.