Почему он меня так невзлюбил?

— Почему невзлюбил? Ты же говорила, пытался тебя поиметь.

Я поднялась и направилась из кафетерия в ординаторскую. Сил противостоять Князеву почему-то не стало. Наверное, не впечатляли результаты этого противостояния. Надо оно мне, чтобы на меня все пялились и обсуждали!

— Скажите, могу я увидеть Алана Азизова? — спросила я у первого попавшегося охранника.

— Можете вкратце описать причину обращения? — без энтузиазма уточнил он.

Меня попросили подождать в ординаторской. А потом началась суета подготовки к новой операции — собрание, напряженный и недовольный Князев, который подчеркнуто не замечал меня в упор, короткий обзор анамнеза, ожидаемых сложностей, процедуры и команда «действовать», после которой все повставали и разошлись.

Я ждала, что меня снова проводят подальше от операционной, но никто на меня внимания не обратил, и я, чувствуя себя нелепо и неуместно, будто иду на праздник, на который меня не звали, направилась в операционную.

Решение об увольнении казалось все более правильным.

Сава влетел в предоперационную с опозданием.

— О, Лара, — зашептал, пристраиваясь к соседней мойке.

— Ты тут.

— Ну, пока не выгнали, — пожала я плечами.

Я дождалась Князева и проследовала за ним в операционную так, будто мы делали это каждый раз. Он не давал надежды, что заметит меня, но стоило операции начаться, снизошел и даже начал взаимодействовать.

«Вот сложно тебе было так сразу себя повести?» Если раньше я бы из кожи вон лезла, чтобы понравится ему, то теперь просто делала свою работу — спокойно, хладнокровно, профессионально. И сама не заметила, как мы с Князевым вдруг начали понимать друг друга без слов.

Он только делал еле уловимое движение рукой, а я уже подавала ему инструмент или перехватывала те, которые следовало держать. Может, это бы вскоре заметили все, только атмосфера в операционной все накалялась — пациент вдруг начал истекать кровью, пережив запуск сердца.

— Давление тридцать на ноль! — возвестили позади.

— Продолжать реанимацию! — скомандовала я, и тут же испуганно глянула на Князева, но он сосредоточенно продолжал массаж на открытом сердце, и я осмелела: — Это ДВС синдром, у него геморрагический шок. Еще крови!

Мы пыхтели положенные тридцать минут, но стоило Князеву убрать руки, и все усилия пошли прахом.

Персонал застыл, обращенный к монитору, верещавшему на одной ноте — самый отвратительный звук, который каждый хирург ненавидит больше всего… В повисшем напряжении голос Князева прозвучал слишком оглушающе:

Ноги налились тяжестью, и стало трудно вздохнуть для того, чтобы произнести несколько цифр. Давно не приходилось этого делать…

— Шестнадцать двадцать… — начала было я, но тут линия на мониторе дернулась, потом еще и еще.