Больше он никогда не пытался сблизиться. Никита меня страшно за это ругал. Говорил, что отец жалеет обо всем случившемся, хочет помириться, хочет чаще видеться с внуком. Я с негодованием возражала. Еще слишком свежа была обида. Трудно было поверить брату. Вместо меня говорил мой тогдашний максимализм. Не о случившемся отец горюет, а о своей потерянной над дочерью власти. С внуком ему общаться? А от кого этот внук? Разве не отец хотел отправить меня на аборт? Разве не он выгнал меня на улицу, а мать его поддержала? Никита махнул рукой, не желая расстраиваться еще больше.

После похорон все быстро разъехались.

Съезжались еще два раза. На девять дней и на сорок. Хлопоты эти упали на нас с Генашей. Его родители опять не предложили своей помощи, хотя поминать добросовестно приходили. Одна Лидуся помогала, но это было само собой разумеющимся.

Бабушка никакого участия не принимала. Она не принимала участия даже в жизни. Все дни проодилав в маленькой комнате у окна. О чем-то своем думала. Когда ее звали за стол или напоминали, что пора готовиться ко сну, она вздрагивала, с трудом выбираясь из своей задумчивости.

Я не знала, как на нее повлиять.

Однажды шла из магазина. В окно выглянула старая Борисова, по обычаю любопытничая сверх всякой меры.

— Катярина! — окликнула она меня, коверкая слова. — А чой-то Софь Кириллны во дворе не видать? Меня намедни наши женшыны пытали об том же.

Я ни с того, ни с сего взяла и пожаловалась бабке Даше на эту самую Софь Кириллну, которая и жить-то, вроде, больше не хочет. Та пожевала беззубым ртом, причмокнула, сморщила по-обезьяньи лоб. И вдруг выдала:

— А дело… Ей таперича какое-никакое важнеющее дело надоть. Глядишь, и оживет.

Бабка Даша оказалась права. Я устроилась в школу пионервожатой. Димку специально забрала из яслей. Без зазрения совести бросила его на бабушку. Той ничего не оставалось делать, как прекратить свое сидение у окна. Малыш требовал слишком много внимания. Он начинал активно ходить. Весело щурил глазки, пуская огромные пузыри из слюней. Что-то лопотал. Бабушка стала оживать на глазах. Зато меня подстерегал новый удар. В декабре погиб Вовка Соловьев из моей старой группы.

Погиб Вовка Соловьев! Попал под поезд. Или сам бросился? Я долго не могла понять.

Но помчалась к его матери, которая осталась совсем одна. Как-то так получилось, что из всей нашей группы только у меня уже был опыт похорон. И все дела по организации свалились на меня, хотя я и сама многого не знала. Впрочем, это никого не трогало, и пришлось мне впрягаться. Не бросать же Вовкину мать? Она и так оказалась на грани тихого помешательства. Ничего не видела, никаких слов не слышала, только все твердила:

— Вовочка, сыночек, за что?..

Вовкину смерть я перенесла едва ли не тяжелее, чем дедушкину.