Мила подходит и берет меня за руку. Но я вырываю ее. Меня сейчас не надо трогать. Разговаривать тоже не хочу. Она отходит на шаг назад и больше не приближается. Хотя понимаю, как ей хочется меня обнять, да просто прикоснуться. Ее желание осязаемо.

Подходим к вырытой яме. Дикое желание броситься туда самому. Стоит сделать пару шагов. Или отойти подальше и с разбегом нырнуть в эту глубь. Вот он – мой обрыв.

Трусость не дает мне этого сделать. Я ведь обычный трус.

С другой стороны вижу его родителей. Все-таки соизволили прийти. Мать так правдоподобно плачет, зарывается лицом в куртку мужа. Тот стоит и покачивается. Уверен, не от горя. Уже успел принять на грудь рано утром. Стоит ли его сейчас винить в этом? Я бы тоже накидался. Но не могу. Будто что-то удерживает от этого отчаянного шага. Остатки разума, может быть.

Недалеко Лиля. На ней тонкий серый плащ. И какие-то худенькие ботиночки. Маленькая девочка, вся в слезах. Стоит под зонтом, держит его крепко, что побелели костяшки. Я уверен, стоит мне коснуться ее руки, кожа будет такой же ледяной как и моя.

А потом я развернулся и ушел. Потому что не смог. Даже в этом я оказался трусом, не смог достоять до конца. Все это навалилось на меня, и я сорвался в пустоту, где так темно и одиноко. Но сейчас эта воображаемая коробка кажется мне спасением от ненужных вопросов, сожалений.

Подойдя к воротам услышал протяжный вой. Он режет по ушам, кажется диким. Снова отрывают жизненно важную часть тебя. Забирают без спроса и отталкивают. Ты же просто пытаешься забрать ее обратно. Она ведь нужна, необходима. Но никто ее уже не вернет.

Присаживаюсь на корточки у этих самых ворот и поднимаю взгляд к небу. Оно серое, даже больше сизое. И очень низкое. Давит на меня, того и гляди просто рухнет и придавит. Я был бы только рад.

– Глеб, нам нужно поговорить, – Мила подошла тихо, я ее даже не заметил.

– Не сейчас… – встаю и направляюсь от отцовской машине.

Резко останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Пытаюсь взять себя в руки, если такое вообще возможно в том состоянии, в котором я нахожусь.

Мила злится, я чувствую это. А еще вижу. Ее глаза пылают гневом. Что с тобой то стало, шоколадка, что ты превратилась в такую фурию?

Она стоит и ждет ответа на свой вопрос. Я лишь просто повел плечами.

Отец еще говорил про какие-то поминки. Но ничего не хочу. Снова видеть этих людей, слушать какие-то непонятные мне речи, есть невкусную еду столовки.

Марат бы с радостью поехал. Он любит вкусно поесть, особенно на халяву. Осекаюсь. Любил.

– Ты хочешь поехать дальше, Глеб? – отец не подходит близко, помнит о безопасном расстоянии.

Снова мотаю головой. Открываю дверь и усаживаюсь. Сразу откидываю голову и закрываю глаза. Все понимают, что я не сплю, но в таком положении с вопросами точно не полезут.