Никчемной, бесполезной жизни ЕГО рабыни, которая слишком высоко поднялась и которую он опустит так низко, что она пропитается грязью и собственной кровью. Она будет нести ответ за все. И особенно за то, что не уберегла их детей. За то, что избавилась от них, чтобы не мешали предаваться похоти с любовником.

Дети. Когда думал о них – внутри все наполнялось дикой болью, агонией, казалось, его кости крошатся, а мясо отстает от них, как у зверя, которого поджаривают на вертеле. Он никогда не думал, что способен ТАК любить. И эта любовь не могла сравниться ни с чем. Это было так же естественно, как дышать.

Смотреть на малышей, видеть в них себя и захлебываться идиотским восторгом, что это его дети, часть его самого. Вечность можно потрогать и коснуться губами, вдыхая запах свежести и молока. Замирать, когда маленькие пальчики касались его лица, видеть абсолютную любовь в сиреневых глазах дочери, обожание, бескорыстное, нежное, хрупкое.

Он мог за них убивать и умирать сотни раз, он понял, что значит полное обесценивание собственной жизни ради кого-то другого, значение вселенской нежности и отчаянной привязанности. Когда узнал об их смерти – хрипел и ползал по каменному полу, орал до хрипоты, до крови из глотки и плакал.

Да, бл**ь, он плакал впервые за свою вечность, он рыдал. Он проклинал себя и ее, но больше себя. Его детей резали, как скот, а он в это время валялся растением в замке Балместа. Не уберег. Не смог защитить. Полное бессилие перед чьей-то жестокостью и прежде всего перед ЕЕ равнодушием к ЕГО детям. Он мог бы простить ей многое, пусть даже не простить, но закрыть глаза, возможно, даже оставить ее в покое. Но он никогда не простит ей смерти детей! Никогда, будь она проклята. Трижды проклята!

Они мертвы по ее вине, а он подарит ей так много боли, что ее вопли и рыдания буду разноситься по всем землям Мендемая. Она позавидует грешникам в Аду. Он казнит ее лично. Медленно, изощренно, так, чтобы прочувствовать каждый миг ее агонии, просмаковать, ощутить на языке вкус лживых слез и ядовитой крови. Пусть орет. Так же, как кричали его дети, звали мать, когда их убивали, а рядом с ними никого не было. Не было той, что должна была беречь и любить их. Той, что обещала ждать, когда он шел на смерть ради них и своего народа, а вернулся в пепелище, в руины, на которых она построила себе новую жизнь, а он мог только ковыряться в тлеющих головешках и искать ответ на вопрос ПОЧЕМУ?

Аш наблюдал за боем с вершин Аргона.

Долго наблюдал, пока вдруг не понял, что Шели в опасности, что Фиен отступил и оставил ее там гореть в руинах Иофамона. Проклятый, трусливый инкуб отступил и бросил её там одну.

Демону показалось, что он сам возгорелся изнутри, и ожоги оставляют волдыри на его венах и на натянутых нервах до предела нервах.