– А знаешь, Сань, когда мы с тобой в этот самолет-то сели? Третьего октября 89 года, на бое в Раменском, – он тяжело замолчал, пожевал губами и, наконец, сознался: – Муху-то ведь тогда я стрельнул…

В гостиной повисла долгая, тягостная пауза. В памяти обоих всплыли картины того боя. Но каждый из них вспоминал его по-своему – с того места, где он тогда был…

Саша находился в самом центре столпотворения, он вместе с Пчелой выцарапывал из схватки Фила. Муху в тот момент он не видел, да и не до Мухи ему тогда было.

Зато его хорошо видел Космос.

Муха, расталкивая дерущихся, целенаправленно продирался сквозь толпу к Саше. Его глаза горели безумным огнем мести, а в правой руке в луче прожектора сверкнуло лезвие ножа. Предупредить Сашу Космос не успевал – враг был уже в двух шагах от Белова. Мухе оставалось сделать последний шаг, он уже отвел в сторону руку для решающего удара…

И тогда Космос рванул из-за пояса свой тэтэшник… Выстрел слился с выстрелом в воздух седого мужика, и это его спасло. Он проворно сунул пистолет за пояс и кинулся за друзьями к «Линкольну»…

Саша встал и отошел к окну.

– Сань, ты пойми, там просто другого выбора не было, – запинаясь, принялся оправдываться Космос. – Он бы тебя через секунду порезал… А не сказал я тогда тебе сразу, потому что… ну, заочковал, когда на тебя менты накатили. Сесть-то кому охота, сам понимаешь…

Опустив голову, Космос виновато замолчал. Молчал и Белов. Он замер, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, и невидящим взглядом следил за снующими внизу людьми.

На его скулах катались крупные желваки.

Они молчали об одном и том же. Ни тот, ни другой не смог бы сейчас с уверенностью утверждать – спас тогда, во время боя в Раменском, Космос своего друга или, наоборот, погубил.

– Ну, нельзя сказать, чтобы я не догадывался… – задумчиво произнес, наконец, Белов.

Он повернулся и взглянул на друга. Лицо Космоса покрывал узор из многочисленных ссадин и порезов, голову опоясывала повязка, чем-то напоминавшая азиатскую чалму.

Сломанная правая рука была зафиксирована на отлете хитроумной подпоркой, а закованная в гипс левая нога – прямая и толстая, как березовое бревно, – была отставлена далеко в сторону.

Довершал этот нелепый вид взгляд из-под насупленных бровей – бесконечно-виноватый, как у нашкодившего спаниеля.

Все это показалось Белову настолько забавным, что он не смог скрыть улыбки:

– Космос, Космос, твою мать! Чудище ты инопланетное! – с шутливой укоризной покачал он головой.