Я пока тебя подменю, — сказал он и хотел занять место Никса возле раковины.

— Чувак, я же сказал, — повторил Никс. — Я не гожусь.

— Никс, мать твою, иди передохни, а потом возвращайся и принимайся за работу.

— Нет. — Никс попятился.

Огонь стал слабеть, и Никс понял, что его решение уйти было правильным.

— Тут ничего не объяснишь…

— Что? — не понял Джейкоб. — О чем это ты?

Никс замолчал и пошел уже было из кухни, но остановился — просто так уйти он не мог. Он был обязан этому человеку. Подняв глаза, он снова взглянул на сконфуженного, печального Джейкоба.

— Ты старался, чувак. Ты сделал все, что мог.

— Не понимаю, о чем ты. — Джейкоб покачал головой. — Но делай как знаешь.

Он должен был сказать это. Он должен заставить Джейкоба поверить, что он панк, принципиальный придурок. Болван. Торчок. Кто-то, с кем не захочешь иметь никакого дела.

Уходя с кухни, Никс прихватил ломтик пиццы с артишоками и сыром фета — «радость яппи», как называл ее Джейкоб. На этом он сможет протянуть до завтра.

В Ситке все было точно так же. Никс шел по улицам северо-западной части Портленда, направляясь к лесу, который, словно косматая голова, венчал исторический центр города, и вспоминал Аляску. Раньше он не позволял себе думать о покинутом доме, но в последние несколько недель, с тех пор как вокруг Джейкоба появилось сияние, Никс все чаще вспоминал свою мать.

Беттина Сент-Мишель была самой хорошенькой краснокожей из тех, что когда-либо оканчивали среднюю школу «Маунт Эджкамб» в Ситке. По крайней мере, так утверждал директор-бледнолицый, пытаясь клеиться к ней в продовольственном магазине, где она работала после окончания школы. Беттина не поверила ни единому его слову. Она пробила директору Харкину чек на его покупки: майонез, банки с лососем (выловленным где-то в тех водах, на которые она любовалась каждое утро, пытаясь вообразить скрытую под ними жизнь), белый хлеб, консервированную зеленую фасоль и бутылку водки, которая, как было известно Беттине, предназначалась для Эбби Харкин, директоровой пьяницы жены. Он предложил ей встретиться за ланчем в закусочной Колоскова, чтобы обсудить планы на колледж, но она пропустила это мимо ушей. Беттина знала, чего добивается директор Харкин, и ее светлая индейская головушка была тут совершенно ни при чем.

— Николас, — сказала Беттина своему единственному сыну много лет спустя, — обращайся с женщинами по-дружески, уважай их за знания, и они будут хорошеть, словно цветы по весне.

После этих слов она рассмеялась. После рабочего дня на консервном заводе она всегда распускала волосы и по ходу разговора расправляла пальцами мягкие темно-каштановые пряди.

Никсу нравилось слушать мамин смех.