Зимой и летом она стала околачиваться у бара возле гавани, стреляя сперва сигареты с ментолом, потом четвертаки, а потом и обращаясь с просьбой проводить хорошенькую маленькую индеанку до дому.

Когда Никсу стукнуло десять, они с Беттиной перебрались в дом Френка Шедвелла. Шедвелл жил на окраине леса, так что Беттине было слишком далеко ездить оттуда в город. Никс работал на фабрике Шедвелла, мать готовила, а в свободное время смотрела спутниковое телевидение. Сам же Шедвелл теперь показал свое истинное лицо и превратился в пьяницу.

Накачавшись спиртным, он бил Беттину, называя ее жирной эскимосской потаскухой, и случалось это настолько часто, что Беттина не выходила из дому, боясь показывать старым знакомым свои синяки. Никс возненавидел этого человека ненавистью ясной и холодной, как зимнее утро. Он знал, что не в силах что-то сделать с Шедвеллом и помочь матери тоже не в силах, коль скоро Беттина решила терпеть. Он мог только бросать ледяные взгляды черных глаз и мечтать, чтобы его отчим сдох. Иногда, не в силах совладать с собой, он желал этого и матери.

Именно тогда вокруг Шедвелла появился свет. Он загорелся настолько ярко и внезапно, что Никс понял: дело не в проблемах со зрением.

Он старался хорошо вести себя дома и даже пытался улаживать ссоры между Френком и Беттиной, но с каждым днем сияние вокруг его приемного отца разгоралось все ярче. А в один прекрасный день Никс вернулся из школы и застал Беттину сидящей на кухне, рядом с залитым кровью телом Шедвелла на полу. Она застрелила его в упор и села ждать, когда сын вернется с занятий. Она говорила, что сама не знает, как это получилось. В это утро Френк не был пьян и даже не пытался ее бить, зато теперь он не станет этого делать уже никогда. По крайней мере, так она объяснила полиции.

Никс сидел рядом с матерью и слушал ее признание. Ему хотелось крикнуть, что это его вина. Он хотел взять грех на себя, но не сделал этого. Хороший сын сразу, не дожидаясь полиции, схватил бы мать за руку и сказал бы, что им нужно бежать, но он уже видел тончайший ореол света, появившийся над поникшими плечами матери и на кончиках ее мягких волос.

На следующий день он сел в автобус и уехал из города. Ему исполнилось пятнадцать, и до этого он никогда еще не покидал родного острова, не считая случая, когда однажды был в Анкорадже, на свадьбе одной из школьных приятельниц Беттины.

Тысячи миль остались за спиной, и Никс уже не помнил, сколько автобусов он сменил, добираясь до Портленда. Сперва он остановился в Ванкувере, но там его стала донимать канадская иммиграционная полиция, и ему пришлось покинуть город. Сиэтл был слишком дорогим местом, и там он чувствовал себя еще более чужим среди всех этих ребят из Вашингтонского университета.