А я, определенно, не так приятно. Может, все дело в этом? Он поэтому ко мне не полез? Боже, а я-то боялась, как бы Реутов меня прямо у ворот не разложил. Зря, выходит, все зря… Ну да ладно. Как-то я забыла, что мой мужик всегда был благоразумным товарищем.

— Угадай, что я вспоминала, пока тебя ждала? Нашу первую встречу! Как ты меня красиво послал, а? Я даже не представляла, что это можно сделать так вежливо! — смеюсь. — Думала, что прикалываешься. Улыбалась, сидела, дурочка. А ты так демонстративно презрительно вздернул бровь и заявил, что можешь повторить свою просьбу еще на пяти языках, на случай, если у меня есть какие-то проблемы с русским. Ну не гад? Я тогда в тебя и влюбилась.

Почему-то не решаясь на Реутова посмотреть, перевожу взгляд на его руки. За эти годы многое успело стереться из памяти. Но вот ведь… На его руках я помню каждую складочку. Сейчас Виктор явно напряжен. Пальцы с такой силой вжимаются в оплётку руля, что аж побелели. Что-то екает внутри. Что-то тоненько ноет…

— Слушай, а давай я поведу, м-м-м?

— Ага! Хочу проверить, не разучилась ли! — смеюсь и сама понимаю, что сильно борщу с неискренностью. Но ведь не я виновата в том, что он не хочет обсуждать более важные темы. Например, нашу дочь. Залетела я почти сразу же. Потому что в постели со мной благоразумие Реутову все же отказывало. И понимание этого делало меня необъяснимо счастливой, несмотря на последствия. Как вы понимаете, беременеть в девятнадцать я не планировала.

— Слушай, Кэт, я не уверен, можно ли… В твоих бумажках о помиловании никакой конкретики. Запрет на управление у тебя на пять лет. Они еще не вышли. Давай не будем испытывать судьбу.

— Ты прав, — сникаю я, но все равно стараюсь держать лицо. Еще чуть-чуть, и рожа от широты улыбки треснет.

Ладно. Может, я как-то не так пахну. Даже скорее всего. Да и выгляжу, что скрывать, тоже не лучшим образом. Но блин, он же не дурак, понимает, что я не на Балийском ретрите чиллила. И именно потому сейчас мне далеко до той холеной телки, которую он знал. У меня даже гребаная седина проступила! И еще так чудно — длинной прядью как раз у лица. Но обидно. Я ему это точно припомню, когда чуток пообвыкнусь. А пока, затолкав обиду подальше, лучше просто не подавать вида, как больно.

— Как Сашка? Неразговорчивой совсем стала. Что там? Очередной кризис скольки-то там лет? Боюсь с ней встречи страшно… — признаюсь вдруг. — Смотри, как руки дрожат!

Выставляю перед собой ладонь. И тут же прячу, потому что да… Руки мои тоже неухоженные. Такая мелочь, казалось бы, но боже, не хочу, чтобы он видел меня такой!

— Сейчас обниму ее, и все тут же наладится, — убеждаю себя. Реутов же молчит. И тем хуже оттого, что это «сейчас» случится еще нескоро. Ехать нам как минимум часов пять. Но это и не предел.