Здесь, наверное, не слышали, что тополя — зло, аллерген жуткий. И только потому их еще не вырубили подчистую, как в больших городах.

Непонятно откуда взявшийся порыв ветра поднимает прибившиеся к бордюрам ошметки пуха и, что есть силы, швыряет в лицо. Стою, отфыркиваюсь, и потому упускаю момент, когда на горизонте появляется машина мужа. С такого расстояния огромный внедорожник кажется маленьким, словно муравей. Поправив на плече лямку рюкзака, задираю руки вверх и скачу, как припадочная. Я здесь, Реутов! Чтоб ты сдох, я здесь!

Бывалые тетки мне говорили, что он ни за что меня не дождется.

Это бабы, что бы там ни случилось, будут героически ждать «своего» в девяноста процентах случаев, да передачки таскать в надежде, что кто-то оценит их подвиг. Мужики же мыслят практично. И по большому счету, так оно и есть, да…

Просто мой Реутов не такой.

Испортил бабонькам всю статистику и, как ни в чем не бывало, останавливается в сантиметре от моих танцующих ног. Через лобовое стекло одаривает улыбкой на миллион долларов. Вот же гад! Несмотря ни на что такой самоуверенный, блин, водитель! Мое сердце сейчас просто лопнет от невозможной сумасшедшей любви…

Кстати, о дочери… Все так же пританцовывая, вытягиваю шею как раз в тот момент, когда дверь открывается, и нога в дорогом ботинке уверенно становится на пыльную, усыпанную мелким щебнем землю.

— Не выглядывай, я ее не стал брать, — его первые слова.

— Ну, и правильно! Устала бы в дороге, — покладисто соглашаюсь я, а потом, все же не выдержав, с визгом бросаюсь ему на шею.

Боже мой. Боже мой. Боже мой.

Десять лет светило ведь! Но обошлось тремя. По сравнению с десятью, три, конечно же, капля в море. Но как же долго они тянулись! Сколько всего мне довелось пережить за это страшное время! Сколько слез пролить, адаптируясь даже не к собачьей тюремной жизни, а тупо к своему существованию без него. Как нелегко было найти мотивацию, чтобы просто не выпилиться, как хотелось. Я же в самом деле была уверена, что мне придется мотать десятку. Ну, ладно, при совсем уж идеальных раскладах — лет семь. Но даже с учетом УДО — овердохрена, думаю, тут вряд ли кто со мной станет спорить.

И я так для себя решила — Реутов никогда не узнает, как меня переломала отсидка. Ни за что, даже под пытками, я ему не сознаюсь, как без него подыхала. Как смертельно тосковала по Сашке и по нашему дому, как мне не хватало ребят из айти-тусовки и новых вызовов.

Было и было, что мужика расстраивать?

— Какой же ты! — шепчу, повиснув на нем макакой.

— Какой? — криво ухмыляется Реутов.

Я не знаю, нормально ли то, что мы с ним обсуждаем какую-то ерунду, а не, например, сосемся до крови, как хочется, поэтому просто не тороплю события.