Абрикосы и яблони стоят в кипенно-белом цвету. Гремят первые в этом году грозы, распускаются кувшинки на озере — красиво-о-о.

А потом нас мощно атакуют. На то, чтобы отбиться, уходит целый день. И еще неделя на устранение последствий. Отделались малой кровью, считай. Но ничего не соображающим в нашем деле дядькам наверху так не кажется. Таир ходит мрачнее тучи. Он в последние месяцы вообще мало похож на себя прежнего. Видно, что ему нелегко поддерживать привычную легкость в общении. Не только со мной, со всеми. Словно что-то ужасно его тяготит. Несколько раз порываюсь спросить его, что случилось. Но в последний момент соскакиваю. Не хочу, чтобы он подумал, что я его таким макаром окучиваю. Или пытаюсь пробраться в душу, на которую он демонстративно повесил амбарный замок.

А в один из дней на закате мая мне звонит Реутов. Это неожиданно. Потому что до Сашкиных каникул еще пара дней, и мы давно уже обсудили все сопутствующие им нюансы.

— У меня дерьмовые новости, Кэт.

— Что с Сашкой? — леденею.

— Нет-нет, речь о твоей матери. Ее коллеги не знали, как на тебя выйти, поэтому отыскали меня через кадры МИДа…

— Ее больше нет, Кэт. Все случилось очень быстро. Инфаркт во время лекции. Студенты тут же вызвали скорую, но когда та приехала, было уже слишком поздно.

— Мамы нет? — тупо повторяю я, вычленяя главное. Пробую это словосочетание на вкус, перекатываю на языке, никак не в силах поверить и постигнуть их смысл. Ужасающий ли? Да, наверное. — Реутов! — напоминаю ему о себе.

— Она умерла, Кэт. Мне очень жаль. Давай я за тобой заеду?

— Не надо. Я вызову такси, — трясу головой, разбрызгивая выступившие на глазах слезы.

— Хорошо. Тогда я пока займусь формальностями.

— К-какими? — всхлипываю.

— Надо получить свидетельство о смерти и организовать похороны.

Он что, собирается мне с этим помочь?!

Отключаюсь. Как во сне, соскребаю себя из кресла. Хватаю сумку, ключи, телефон:

— Ты спятила?! Работы непочатый край! — рычит Толик.

— У меня мать умерла! — ору, ударяя ладонями по столешнице. — У меня мать умерла, — добавляю тише.

— Кэт… — проносится нестройный хор сочувствующих.

— Проехали, извините. Нервы.

— Поехали, — командует Таир. Не знаю, как, но его тихий баритон без труда прорывается сквозь поднявшийся в кабинете гвалт, шум крови в ушах и размеренный гул оргтехники. Как будто мы с ним на одной частоте. В конце концов, кроме меня никто и внимания не обращает на его замечание. А я не только обращаю, но и безропотно устремляюсь за ним. Поехали — так поехали. Когда Таир рядом, кажется, что все непременно будет хорошо. Когда-нибудь. Вон и мама отмучилась на Земле.

В машине молчу, слепо глядя на пробегающие за окном леса, поля и многоэтажки. Я благодарна Таиру за то, что он не пытается нарушить это молчание.