– Ни есть, ни спать, я думал, сдохну за эти две недели, Загорская! Я не могу без тебя, слышишь? Люблю! Думал, сойду с ума, когда каждый день набирал по сотни раз, а ты молчала! Знаешь, как оно вот тут болит? – тычет пальцем себе  в грудь Илья. – Разрывает, Настя. Поэтому хватит! –  качает головой мужчина, обхватывая ладонью за затылок и целуя, так, что дыхание перехватывает. – Хватит упрямиться. Я соскучился, Настя. Я устал. Я хочу, чтобы ты была рядом, Загорская.

– Илья, нет, – шепчу я, упираясь и пытаясь скинуть его руку. Каждое сказанное им слово было подобно удару по сердцу. Так и хотелось крикнуть: и я! Я тоже скучала, я тоже люблю, и я тоже хочу… домой. С тобой. Только с тобой. Но... – Нет, Илья, – всхлипываю и смахиваю слезы с глаз. – Нет, – повторяю, как умалишенная.

А впрочем, может, так оно и есть? Дура. Дура Настя!

– Что нет? – смотрит на меня растерянно Илья. – Что нет?! – повторяет в неверии.

– Потому что я не хочу, чтобы из-за меня ты разорвал отношения с семьей, понимаешь?! С родителями, Илья! – срывается на крик мой голос. 

– Никто и не собирается ничего разрывать! – рычит Сокольский. – Мать побесится и успокоится, и вообще мне плевать, понимаешь? Ты нужна мне! Настя, ты! Не мать, не отец, они поймут, рано или поздно смирятся, но без тебя я не смогу, слышишь? Настя… – шепчет Сокольский и снова обхватывает ладонями мое лицо, целуя нежно-нежно в уголок губ и вздыхая. – Хватит уже… ты всем все доказала. Ты нужна мне, родная...

– А ты мне… – замираю, не в силах сказать то самое “нет”, что крутится на языке. Даю себе еще пару секундочек насладиться его объятиями: теплыми, нежными, родными. Обнимаю, словно продляя пытку для нас обоих, и шепчу еле слышно:

– А ты мне нет, Илья.

Удар. Илья на мгновение замирает, и затем я слышу просевший голос:

– Я не поеду с тобой, – шепчу, отступая, выпутываясь из его захвата. А он не удерживает. На лице растерянность и непонимание. 

Я ненавижу себя. Ненавижу себя за то, что скажу. Ненавижу за то, какая есть и за то, что не могу измениться. Не могу. Больно, тяжело, и душа разрывается на части от взгляда любимых глаз, но через себя не переступишь. 

– Что? – снова повторяет Сокольский.

– Я не люблю тебя… – еще шаг назад. От него.

– Я не верю тебе, – сжимает кулаки Илья спустя долгие мгновения, когда до него доходит смысл произнесенных мною слов. – Это из-за глупостей, что наговорила мать? Что ты вдолбила себе в голову, Загорская?! 

– Нет, Илья, – сжимаю горло ладошкой, – просто… ну, так бывает… – шепчу и пожимаю плечами, а у самой слезы градом, и глаза не видят ничего.

Да и не хотят видеть такого Илью Сокольского – убитого, разбитого, уничтоженного моими же руками, которые сейчас трясутся. 

– Глупости. Чушь. Заканчивай, хватит. Я отказываюсь в это верить… – шаг ко мне. И еще один. А я назад.