Они у моего брата гостили. Уже оттуда на границу поехали. Успокоилась? – Водитель коснулся моей руки. – А зачем автомат под ноги спрятала? Пограничники меня знают, машину не проверяют. И про оружие тоже знают. Пока Грузия нас не любит, с оружием нельзя расставаться.

– Но это ж опасно! – возразила я и снова водрузила автомат на колени. – Перестреляете друг друга к чертовой бабушке на радость грузинам!

– Это в России только дай людям оружие в руки, начинают палить по головам, как по мишеням, – усмехнулся Давид. – У нас даже дети знают, что с оружием нельзя баловать. Оно для защиты, а не для пустого убийства.

Я пожала плечами. Оружие оно и есть оружие. А пьяный дурак он и в Абхазии дурак.

– Держись! – перебил мои мысли Давид. – Сейчас самое трудное начнется. К реке будем съезжать. А затем через реку… Вроде воды мало. Слышишь? Не гудит вроде?

Но я ничего не слышала за шумом ветра и лишь снова схватилась за поручень.

Хорошо, что вокруг было темно, и в бледном свете фар я видела только узкий клочок дороги. Но и того, что видела, хватало, чтобы проклясть тот день и час, когда согласилась на предложение Любавы. Дороги практически не было, а только старая колея, залитая водой и заваленная камнями.

Она вела круто вниз, и мне казалось: еще чуть-чуть, и «Нива» свалится в пике, а затем – в штопор, как подбитый бомбардировщик. Вцепившись в поручень, я кожей чувствовала, что машина напряжена, как струна, что она дрожит и дышит, как человек, которому очень тяжело и страшно. И чтобы не впасть в панику, я включила воображение. При чем тут побитая жизнью и местными дорогами «Нива»? Я – летчик-испытатель, сижу в кабине самолета. И до отказа отжала ручку вперед. Дрожь самолета усилилась и передалась мне. Все, абсолютно все содрогалось в мелком ознобе. Что же делать? Машина вот-вот развалится в воздухе. И тут сильный удар потряс самолет…

Мне вдруг вспомнилась старая заезженная пластинка с голосом Утесова и пьяные слезы деда, капавшие в граненый стакан с водкой. Во время войны он летал на тяжелых бомбардировщиках, горели, к счастью, выжил, но каждый День Победы включал старую пластинку и плакал…

Под колтуном кожу жгло и саднило. Все-таки поранилась? Я слегка коснулась пальцем того места, где больше болело. Нет, пустяки, всего лишь царапина.

Пара дней, и зарастет как на собаке!

Я прислушалась к своим ощущениям. Раз болит, значит – жива. А как же Давид? Почему молчит? Что с ним? Я протянула руку, чтобы проверить, на месте ли мой водитель. Рядом в темноте кто-то завозился, вспыхнул огонек зажигалки – Давид прикурил новую сигарету.

– Слава богу, недалеко летели, – сказал он и перекрестился.

– Машина цела? – спросила я, вспомнив скрежет металла.

– Сейчас выйду, посмотрю, – отозвался Давид. – Но сначала расцелую свою косулю.