Мое внимание разрывалось между дорогой, и его сосредоточенным лицом, с застывшим на нем отрешенным выражением. Даже бывшие некогда ярко-зелеными глаза сначала заволокло серым туманом, а затем чернотой.

Мое тело охватила мелкая дрожь. В салоне будто на десять градусов похолодало, и по спине побежали мурашки озноба.

Через минуту мчавшаяся за нами машина издала хлопок, резко развернулась на сто восемьдесят градусов и остановилась. Грим, впервые за все время нашего знакомства, расплылся в улыбке, а Глеб, согнув пальцы пистолетом, изобразил выстрел.

– Пусть знают, кто шериф в этом городе, да принцесса? – подмигнул он мне.

– Позёр! – огрызнулась я, перелезая обратно на пассажирское сиденье, – куда мы едем? Надеюсь, у тебя есть план?

– О, еще какой! Настоящий дьявольский план, – и, словно в подтверждение его слов, в ярко-зеленых глазах запылало адское пламя.

– Не сейчас, Цветочек. Если скажу, он потеряет весь свой дьявольский смысл.

Заблудиться в заросшем, безлюдном лесу, где вокруг тебя кружит рой мошкары, а ветки деревьев хлещут по лицу и не защищенным одеждой частям тела, оставляя после себя глубокие царапины, само по себе не очень приятно. Но гораздо хуже, когда позади тебя плетется придурок, по которому психдиспансер плачет. И либо песни горланит одну за другой, либо болтает сам с собой обсуждая твой «сочный зад».

Я руку готова была отдать на отсечение, что мы потерялись, и он понятия не имеет, куда нужно идти. Но вида, гад, не подавал. Шел, насвистывал, и вообще, вел себя так, словно на прогулке в парке находится.

Уже пять часов минуло с того момента, как Грим оставил нас на обочине, а сам на машине отправился дальше, как он выразился, отвлекать сидящих на хвосте ищеек. На мой резонный вопрос – «а как же мы?», Глеб, в свойственной ему манере, растянул губы в бесящей меня до невозможности кривой усмешке.

– А мы пойдем пешком, принцесса. Неплохая альтернатива тренажерному залу, а?

Как же руки чесались шею ему сжать до характерного хруста. И останавливала только одна навязчивая мысль, а ну как этот гад меня к себе и после смерти привяжет? Нет, уж, потерплю.

К данной секунде терпелка истончилась до критической величины с последующим разрывом, но кое-кто этого не понимал, и продолжал тыкать в нее невидимыми иголками. Одной из таких иголок была распеваемая им прямо сейчас песня о несчастной любви.

Очень фальшиво распеваемая, надо заметить.

Резко остановившись, я стащила с головы капюшон черной Глебовой толстовки, что вместе с конверсами была передана мне перед началом нашего «марш-броска», и повернулась к своему похитителю.

– Елагин, или ты соблюдаешь акт воздержания против звуков, или я тебя прямо здесь прикопаю.