Надеждой пахло. Свободой, приблизившейся почти вплотную. Но лучшее во всем этом то, что теперь Оля знала наверняка, что делать дальше.

Диану она застала в квартире, задумчиво стоящей у окна с чашкой чаю. Все эти дни сестра торчала у нее, кажется, не собираясь никуда съезжать, и продолжала здесь же прятаться от родителей и бог его знает от чего еще. Вопросов ей задавать совсем не стоило, а то, что дело отнюдь не в доме, Надёжкина понимала достаточно хорошо. Ди в эти дни бывала задумчива, но бывала и весела. И Оля по старой памяти не лезла в первом случае и поддерживала настроение во втором.

Они столько лет были по сути своей чужими друг другу людьми, а теперь странным, непостижимым образом обнаружили, что корневища у них сросшиеся. Да и суть — одна на двоих. Их беды слишком похожи при всей своей разности.

Они много гуляли по улицам и постепенно разгребали Олины завалы. Вечерами разговаривали, пока не начинало болеть горло, а потом старшая поила младшую чаем с медом. Когда Оля уходила спать — а рубило ее ввиду совсем сбитого графика очень рано — Диана еще долго стучала пальцами по клавиатуре, набирая свои тексты.

«Они хотят спектакль поставить по «Проливу» — приходится дорабатывать», — с грустной улыбкой сказала писательница Белозёрская, не уточняя, кто эти «они». Оля и не спрашивала. Она просыпалась посреди ночи, когда Ди давно уже дрыхла, и начинала возиться с фарфором. Потому что заказы. Потому что работы непочатый край.

А сейчас вот сестрица стояла у окна и тоже ловила на себя лучи солнца. Да она и была солнечной — все еще, несмотря ни на что. Светлые волосы — как влажные улицы, как волнующийся Днепр, как продолжение киевской весны — сверкали и переливались.

Золотились там, где были золотистыми. И серебрились среди седины, которую она не прятала, а будто нарочно обнажала. В одной руке — по-прежнему чашка. А другой — перебирает Олины эскизы, разложенные на широком подоконнике. Здесь же — несколько бисквитов, оставленных с прошлой ночи. И две куклы, видимо, Ди сама их сюда пересадила из коробки.

— Лёка, я тут посмотрела, чего ты творишь! — обернулась Диана, услышав за спиной шорох. — Это же… я даже не знаю, что тут можно сказать.

Оля устало похлопала ресницами. Скинула куртку и медленно прошла в комнату.

— Доброе утро, — поздоровалась она, и в ее голосе отчетливо слышалась робость. И еще страшно хотелось спать.

— Это же… — не слушая ее, продолжала Ди, — я никогда не думала, что твое творчество — это вот это все… ты когда успела-то?

— Если ты о куклах, то тут половина — бабушкины. Я не смогла их в доме оставить.

— Я в состоянии отличить твои от бабушкиных. У тебя стиль, у тебя талант, у тебя… Лёка, у тебя свой почерк в них.