— А откуда у вас в базе мои отпечатки?

— Вы попадали в вытрезвитель, и там вас дактилоскопировали, — уверенно врал я, зная, что каждый уважающий себя сантехник хоть раз, да побывал в трезвяке. А опытные слесари вообще старались проводить там каждую ночь после получки.

Ломотько как-то сник и напоминал сейчас грустного бассет-хаунда с красными глазами. Даже уши так же опустил. Попался, гад.

— Мой это ящик, — пробубнил он. — Хмырю его я за червонец и пол-литру в придачу продал.

— Как это — продал? — взмахнул руками Погодин. — Казенное имущество?

— А что такого? За имущество с меня десятку с зарплаты вычтут, а пол-литра наваром осталась.

Все одно меня увольняют. Не нужен стал… — сантехник шмыгнул носом, нагоняя драматизма к своим словам.

— А что за хмырь? — спросил я.

— А бес его знает. Сидел я в пивнушке, предстоящее увольнение обмывал. Тип ко мне притесался. В робе, как у меня почти, и в плечах не доцент, на работягу похож, только морда больно гладкая и ноготочки чистенькие, как у училки. Продай, говорит, товарищ, мне свой инструмент. Собственный, говорит, посеял, а у меня последнее чукотское предупреждение, мол, еще одна оказия, и с работы попрут.

Позарез ящик нужен. А кем работаешь, мил человек, спросил я его. Как кем, слесарем, — отвечает он. А я ему говорю: на слесаря ты похож ровно столько же, сколько мой свекор (царство ему небесное), уважаемый пчеловод из Сибири, на танцовщицу из телевизора, где они лебедями по сцене на носочках прыгают. Тот даже глазом не моргнул и предложил мне червонец и бутылку “Столичной”. На деньги мне все равно, а вот от “Столичной” грешно отказываться.

— Опишите этого человека.

— Мужик да мужик, как еще описывать?

— Лицо, особенности, глаза, губы?

— Тьфу ты! Он же не баба, чтоб на губы ему смотреть! Губы как у всех, две в наличии имеются.

Взгляд только хитрый такой был, будто водку паленую мне, зараза, втюхать хотел, но водка добрая оказалась. Я в тот вечер ее и оприходовал. Потому особо-то и не помню в подробностях…

— Ясно, а за что хоть увольняют-то? — поинтересовался я.

— Так сварщик наш, Ефимыч, паскуда старая, подбил нас, слесарей, на бунт! Собрал всех и говорит: доколе мы будем пахать за копейки в ЖЭКе, зарплата — мизер, приходится граждан оброком обкладывать.

За вызов трешка сверху, за то, что сделал работу в срок положенный и как надо. Шурин, говорит, у него на стройке деньги лопатой гребет. Пошли, говорит, мужики, на стройку работать. Все согласились, а я как-то уже привык здесь трудиться. И в домино с диспетчерами на ночной смене сподручно резаться, и Валька с бухгалтерии на меня заглядываться стала. Сначала, главное, оплеуху мне залепила, после того, как я за зад ее щипнул, смотрит на меня теперь, будто я жениться на ней обязан.