Ранее судимые, проживают в поселке Загорск, вниз по реке километров тридцать, но тут нам тоже Аким помог.

— Что за Робин Гуд такой — этот ваш Аким? Уже хочу поскорее сам на него посмотреть…

Я попытался максимально снять с себя заслуги в успехе поиска Олега. Не хватало мне еще попасть под прицел Горохова. А там, глядишь, слава и до старого друга Черненко докатится. Только-только конторские от меня отцепились, и я вздохнул спокойно. Хотя, возможно, это иллюзия. Усыпить бдительность, а потом ударить из-за угла, тактика тоже хорошая. В том, что я не шпион, Черненко уже наверняка убедился. Шпионы преступников не ловят и мальчиков пропавших не ищут. Ни к чему им так светиться.

Я показал дорогу к избушке отшельника. Мы забрали Олега и Седого. Ремень на его запястьях сменили на наручники. Я отдал операм бумажку с “предварительными показаниями” Седого. Записал все вчера: “где, с кем, когда и почему”, чтобы он потом не спрыгнул со своих обещаний.

Седой попытался включить заднюю, вещал, что его заставили себя оговорить, что банда во главе с ментом вообще казнить его пыталась и после в леске труп прикопать, но он чудом выжил. Так как взял на себя все, что можно, и лишь в убийстве Кеннеди не сознался.

Но в такой бред никто не поверил, а опера ему еще отвесили (незаметненько для Горохова) пару зуботычин, чтобы лишний раз не наговаривал на честных ментов. После чего браконьер успокоился и молчал в тряпочку. Лишь зыркал исподлобья на нас с Погодиным в бессильной злобе.

Прошла неделя, Олег все-таки словил пневмонию и лежал в стационаре. Я навещал его каждый день. Болезнь протекала без осложнений, и меня даже пускали к нему в палату. Я приносил ему “Кара-кум” и апельсины. Читал ему его любимую сказку про злодея Урфина Джюса и его нерасторопных дуболомов.

Акима за спасение мальчика хотели представить к награде, но тот отказался. Не стал даже называть свою фамилию, а без анкетных данных представление на награду никак не состряпать. Двое ушлых журналистов, используя где-то раздобытую карту, на которой я делал пометки, пытались добраться до него и взять интервью (весть о лесном отшельнике, спасшем мальчика, уже успела разнестись по области — уж больно красочна была), но вернулись ни с чем. Сказали, что избушка заброшена. На то он и отшельник, чтобы жить обособленно. Наверное, не выдержал внимания и ушел еще глубже в леса.

Трошкин сидел на больничном и часто от нечего делать доставал меня телефонными звонками. Спускался из дома к таксофону и тратил медные двушки на болтовню. Каждый вечер я терпеливо выслушивал его рассказы о том, как он бесстрашно залез на самое высокое во всем лесу дерево и упал с самой макушки да чуть не разбился.