Употребив более часа, оба всадника взъехали на курган; тут Мустафа слез с лошади, разостлал бурку, снял ружье и, обратясь к полудню, стал на колена, словно хотел молиться Богу. Пшемаф, который держал его лошадь в поводу, спустился с холма и поехал к камышам, растущим по берегам топкой речки.

Вскоре два человека вышли из-за мыса. Они пошли на курган, где молился лекарь; взойдя туда, один из них громко и радушно сказал:

– Мустафа, салам алекум!

– Алекум салам, Али-Карсис! – отвечал врач.

После этого приветствия они подошли друг к другу и обнялись по-своему.

Это объятие состояло в том, что они правыми руками взяли друг друга за левый бок, левые руки закинули на правое и щекою прислонились к левому плечу один другого. После того оба они уселись на разостланной бурке. Мустафа закричал Пшемафу, чтобы он сбатовал лошадей и пришел на курган. Кабардинец соскочил с коня, снял повод со своей лошади, задев им за трок седла Мустафы, и наконец завернул этот повод за заднюю луку; таким же порядком запутал он повод другой лошади в свое седло и поставил их рядом, но в стороны, совершенно противоположные. Он узнал в собеседнике Мустафы одного из самых отчаянных черкесов, кидавшихся на него в последнем деле, где был ранен капитан Пустогородов. Врач не дал времени Пшемафу вымолвить слова.

– Али-Карсис, – сказал он, – вот мой кунак (приятель), с которым мы обязались взаимным братством.

– Не говори мне о нем! – возразил разбойник, – мы уже знакомы: в последнем деле схватились в рукопашный бой, но не удалось хорошенько подраться, то меня товарищи отводили, то его казаки заслоняли. Не посчастливился мне этот день: ни одного гяура не изрубил! Совсем было размахнулся шашкою на офицера, который, отбив плен, прискакал выручить вот этого – уж взбесил он меня! В глазах моих изрубил моего товарища, да еще лез все вперед.

Удар мой грозил ему верною смертью, как откуда ни возьмись казак… он отвел своим ружьем взмах, а офицер давай рубить меня. Три раза хватил по груди шашкою, так что теперь еще видны синяки, однако панциря пробить не мог – молодец офицер!

– И я тебя узнал, Али-Карсис! – возразил Пшемаф. – Ты также довольно меня побесил в этот день своим панцирем; где бы мне с тобою сладить, если бы казаки не выручили.

Тебя хоть целый год руби – не прорубишь! Скажи, какая у тебя голова? Раз я тебя славно хватил, шапку разрубил, а тебя не ранил.

– На смотри! – отвечал разбойник, подавая шапку свою. – Она легче шишака. Вы, мирные черкесы кабардинских стран, этого не знаете, а у нас все джигиты (молодцы, храбрецы) так носят.

Пшемаф, ощупав шапку, заметил, что над внутреннею овчиною и над хлопчатою бумагою, под наружным сукном находилась защита из кольчуги.