Пиппа сняла очки и с наслаждением вдохнула пар, поднимающийся от пирога.

– Умираю с голоду, – сказала она.

– Ешь. – Перед Грегори тоже стоял пирог.

Они оба с удовольствием налегли на еду. Ох, как же хорошо было отправить теплую еду в живот! Вчера вечером Пиппе кусок в горло не лез. Так случалось всегда, когда за обедом присутствовал Грегори. Аппетит пропадал начисто, стоило ей только увидеть его. Не оттого, что он был противным или отталкивающим.

Она не привыкла к созерцанию такого великолепного образчика мужественности. Да, она насчитала четверых красивых, дюжих рыбаков в деревне по соседству с дядюшкиным имением, и все они всякий раз плотоядно поглядывали на нее, когда она проходила мимо их лодок (к ее тайному удовлетворению), но ни один из них не выдерживал никакого сравнения с Грегори.

Она старалась не замечать широких плеч и мускулистых рук, которых не могла скрыть никакая одежда, но все было бесполезно.

– Ты когда-нибудь вытягивал рыбацкую сеть? – спросила она его.

– Нет, но без труда вытаскивал ловушки с омарами в Новой Англии.

Она нисколько в этом не сомневалась.

– А почему ты спрашиваешь? – Он склонил голову набок, как делал всегда, когда она озадачивала его.

– Просто так. – Пиппа почувствовала, что вновь вспыхнула от странного ощущения, и обрадовалась, когда трактирщик принес им блюдо с сыром и дольками яблок, отвлекая обоих.

– Дядюшка Берти и твоя мать, должно быть, крайне обеспокоены твоим отсутствием. – Грегори соорудил бутерброд с двумя дольками яблока и кусочком сыра посредине и съел его одним махом.

– Я оставила записку, в которой объяснила, что со мной все хорошо и им не из-за чего волноваться. – Она откусила кусочек яблока.

– А деньги у тебя есть?

– Пока нет, но у меня есть план.

– Ох уж этот твой план. И в чем же он состоит?

– Я расскажу, но не вздумай смеяться.

Она просверлила Грегори своим самым грозным и предостерегающим из имеющихся в ее арсенале взглядом, но на него, судя по всему, это не произвело никакого впечатления. Грегори, как обычно, взирал на нее с непроницаемым выражением, которое лишь время от времени выдавало какие-то проблески эмоций, и забавляла ли она его, поражала ли, сказать было невозможно.

– Я еду… – мрачно начала она.

– …в Париж, – нетерпеливо закончил он. – Думаю, тебе стоит носить на спине табличку, чтобы все на свете знали.

Она повертела в пальцах вилку.

– Я же просила не смеяться. Я не одна из твоих сестер, чтобы дразнить меня или издеваться надо мной.

Он наклонился вперед, опершись на сложенные руки.

– Да, ты определенно не моя сестра. – Он заглянул ей в глаза своими невозможно голубыми глазами. – Чтобы дразнить. Или издеваться.