Потом был полицейский участок, уставший, замотанный врач, который всё пытался вывести меня на чистую воду, социальная ночлежка на краю Владивостока – тут я наконец узнала, что город снаружи – это Владивосток.

А через два дня ко мне приехала Стелла.

Сказала, что она моя тётя и искала меня весь последний месяц.

Сказала, что я… что мы из Петербурга.

Привезла паспорт, с фотографии в котором смотрела та же самая я, что и из зеркала – светловолосая, с мелкими, аккуратными чертами лица, настороженная, с прямыми бровями и острым носом. И звали меня Ольга Завьялова.

Сначала мы прилетели в Москву, потом сели на ночной поезд и поехали в Петербург. И до последнего внутри меня горел огонёк надежды, что вот мы приедем и я всё вспомню. Обязательно вспомню. Выйду из вокзала, посмотрю на улицы вокруг…

Разноцветная мозаика воспоминаний так и осталась мозаикой, не желая складываться в единую картину.

Дни сменяли друг друга, затем недели, а потом счёт пошел уже на месяцы.

Однако память не возвращалась.

Стелла приводила меня в кофейни, которые когда-то мне нравились, в парки, где я любила гулять, на берег моря, где мы когда-то устраивали пикник, в дворик, выложенный мозаикой, который меня всегда удивлял, в креативные пространства и музеи, на красивые площади и в спрятанные в глубине кварталов дворы-колодцы.

Всё было бесполезно. Город словно отказывался мне помогать в обретении себя, равнодушно отворачивался и ревниво хранил свои тайны.

С близкими тоже не особенно получилось. Когда я спросила Стеллу о родителях, она пожала плечами:

– Я с ними не слишком лажу, так что, когда они уехали за границу, контактами не поделились.

У папы хотя бы осталась пара страниц в соцсетях, обе чисто номинальные, с аватаркой вместо фотографии. Я сразу же написала туда сообщения, но никакого ответа не получила. Следов же мамы отыскать и вовсе не удалось.

– Может, они тоже меня ищут? – спросила я, не надеясь, впрочем, на утвердительный ответ. Потому что уже поняла: Стелла не привыкла слишком уж жалеть меня и ограждать от расстройств. Говоря иными словами, говорила правду, какой бы горькой та ни была.

– Вряд ли, – пожала плечами тётя.

 – Последние три года, после того как ты закончила учиться, вы почти не общались. Ну, по крайней мере, на воскресный чай ты всегда приходила ко мне.

Еще один повод для расстройства.

Судя по диплому, я была социологом. Когда-то.

Который сейчас не помнил ничего, связанного со своей профессией.

То есть надо было учиться заново. Сначала поступать, готовясь с нуля, потом платить несколько лет за второе высшее. Вряд ли для студентов, страдающих амнезией, были предусмотрены скидки и послабления.