Так, может, пора уже „выйти из сумрака“?

И пусть из меня писатель, как из…

Я всё равно эту книгу напишу! По сто раз, как Гоголь „Мертвые души“, переписывать буду – но сделаю. Потому что у меня, когда я о вас думаю, сердце болит. Я-то ведь раньше не понимал, как многому вы меня научили. Каждый из вас научил…

Да-да, Лямка, не улыбайся, и ты тоже научил… Я безо всякого пафоса, мужики, вот честное слово! Я ведь знаю, что обмануть тех, которые ТАМ, нельзя. По крайней мере, еще ни у кого не получалось.

Я, когда в следующий раз к вам приду, может, уже что-то такое накарябаю.

Кстати, Лямка, ничего, что я твой ноутбук Ирке так и не отдал, себе оставил?… Спасибо, а то у меня почерк… вон, бригадир знает какой… Так что, ждите, зачту вам первые наброски.

Только заранее предупреждаю: не ржать!.. Хотя, собственно, почему и нет. Мне ведь без вас, мужики, теперь даже посмеяться не с кем… Вру, конечно, теоретически есть. Вот только не смеется мне почему-то. Все больше плачется…

Помню, Александр Сергеевич, помню: „Мужчины не плачут – они огорчаются“…

Ладно, пойду я уже потихонечку, мужики.

К вам, ТУДА, по своей воле пока не собираюсь. Уж извините за такую слабохарактерность. Но место вот это, где сейчас столик со скамейкой, вы для меня держите. И чтоб без вариантов. Я, между прочим, вчерновую уже и проект нашего общего могильного памятника придумал. Представьте: черная плита, на ней ни имен наших, ни фамилий (типа, мы все такие суперсекретные), а поперек – одна только надпись: „Семь-три-третий экипаж“.