- Он шутливо толкнул Перевалова в бок. - Почему один сидишь? Почему не позвал с собой девушку? Ночь веселее пройдет.

- У меня такой девушки нету. А кого попало зачем стану я приглашать?

- Свою, свою! Приглашай свою. Все время приглашай, Саша. Она отказывается, а ты приглашай. Она сердится, а ты приглашай. Она бранится, а ты - нежно, ласково - приглашай! Я так понимаю: любовь - не гусь, меж льдинами на лодке к ней не подплывешь. Иди открыто, настойчиво.

- Так ведь, Николай Григорьевич... - начал было Перевалов.

Цагеридзе понял его. Полуобернувшись, ответил на ходу:

- Моя бабушка говорила: "Нико, приходит любовь - не веришь.

Уходит поверишь. Была любовь! А как вернуть?" Моя бабушка знала все. Она могла бы стать превосходным начальником Читаутского рейда! Ее внук Николай Цагеридзе неважный начальник. Любить он тоже совсем не умеет. Но подписывать хорошие приказы, давать хорошие советы - может! Даю тебе хороший совет: не отпускай от себя ни на шаг свою Лиду.

Ему стало весело. Может быть, от короткого, простого разговора с этим хорошим парнем. Может быть, от теплого ветра - "Марии", который, пролетая все чаще, упруго и ласково гладил его по лицу.

Далеко впереди, за Громотухой, светится маленькая звездочка костра. Сегодня там, кажется, дежурит Михаил Куренчанин. Тоже хороший парень и тоже, как Перевалов, никак не может покорить свою любовь. Сидит, скучает один у костра. Ах, как трудно дается человеку счастье!

Хорошо бы добраться к Куренчанину. Все равно сегодня не спать.

Под ногами у Цагеридзе зачмокала сырость, он забрел в какую-то мочажинку. А когда выбрался на бугорок, почувствовал - в сапоге вода. Что же теперь, возвращаться домой? Цагеридзе нащупал местечко посуше, поудобнее уселся, стащил сапог и начал выкручивать портянку.

Так нередко приходилось делать на фронте.

- А сейчас, Нико, у тебя заботы меньше, - проговорил он вполголоса. Тебе нужно заботиться только об одной ноге. Вторая не промокнет.

И ему вдруг отчетливо представилось, с какой оскорбительностью посмотрел однажды на его ногу этот консультант ЦНИИ, потом глянул на Елизавету Владимировну, а та утвердительно кивнула головой: "Ос, ос! Вот потому..." И тогда консультант - Цагеридзе сейчас даже мысленно не хотелось называть его ни Анатолием Даниловичем, ни мужем Марии, - консультант сказал тоже вслух: "Естественно".

Они раздевались, готовились ко сну. Кровати были переставлены. Консультант ложился в постель Марии, свободную после ее отъезда в Красноярск. И это Цагеридзе было очень неприятно. Это заслоняло все остальное. Должно быть, только потому он и не обратил тогда внимания на странный, шифрованный разговор между сыном и матерью.

Теперь ему как-то враз все сделалось ясным. Речь шла, по существу, совсем не о нем. Речь шла о Марии.