Стареющий организм, не привыкший к температурным перепадам, не всегда выносит подобную нагрузку, а потому на проповедях его можно часто увидеть насквозь простуженным и совершенно безголосым.

— Граф Мазарин? — услышал за спиной Джулио чей-то вкрадчивый голос.

Обернувшись, Джулио увидел почтительно согнувшегося монаха.

— Что вам угодно? Милостыню? — расстегнул он кошель.

— Вы меня не так поняли…

— Ах, вот оно что, вы хотите, чтобы я исповедался. Вижу, что вы желаете спасти мою душу. Не утруждайте себя. Если за прелюбодеяние всех отправлять в ад, тогда в геенне не останется места для настоящих грешников!

Монах выглядел слегка смущенным:

— Вы не так меня поняли, вы должны…

— Принять причастие?.

. Да-да, знаю! Принять причастие и попросить благословения. Все это я делаю по воскресеньям.

— Господин Мазарин, дайте мне договорить. — Голос монаха прозвучал строже.

Джулио, отпив из бокала вина, посмотрел хмельным взглядом на монаха:

— Вас хотел видеть его святейшество папа римский, — буднично произнес монах.

Рыцарь едва не поперхнулся вином, а потом переспросил:

— Я приехал за вами. Вас срочно хочет видеть папа.

Посланная за вами карета дожидается у входа в таверну.

На розыгрыш не похоже. Он взглянул в простоватое лицо монаха, иссушенное долгими постами и усердными молитвами. Тот всецело был на небесах, и вряд ли ему было известно про небольшие плотские радости. А на женщин он смотрел не иначе, как на вместилище всех существующих пороков. Неожиданно он поймал взгляд монаха, устремленный в сторону хозяйки таверны. Женщина, грациозно нагнувшись над столом, выслушивала заказ очередного клиента, и Джулио Мазарин с улыбкой подумал о том, что такая дама способна ввести в грех даже римского папу.

— Надеюсь, это не глупый розыгрыш? — свел белесые брови к переносице Джулио. — Мы, рыцари, не понимаем подобных шуток. Если вы меня обманули, то я разрублю вас на куски!

Взор монаха сделался, как и прежде, благочестивым, — он вновь думал только о райских кущах.

— Надеюсь, это произойдет после того, как вы ознакомитесь с этим посланием, — произнес монах, протягивая рыцарю свернутую в трубочку бумагу.

Джулио Мазарин взял протянутый свиток и нетерпеливо сорвал сургуч.

С некоторым волнением развернул бумагу. Лист был чист, если не считать большой круглой печати в самой середине.

— Но здесь ничего нет! — возмущенно отбросил он бумагу на стол.

— Все верно, — с завидным терпением отозвался монах. — Остальное его святейшество скажет вам при личной встрече.

Монах оставался невозмутимым, как прибрежный утес. Ветер его обдувает, поливает дождь, морская волна разрушает подножие, а он стоит себе незыблемо наперекор времени, стихиям и лишь потешается над невзгодами.