Рассказал о Василии Шишкине, сержанте Семенове, который был шесть раз ранен. Выступление замполиту не очень понравилось.

— Там, где не надо, скромничаешь, а как наши «тридцатьчетверки» и KB горят, подробно рассказал. Ты что, не знаешь, что это лучшие танки в мире?

— Может быть, — подумав, ответил я. — Но у «тигров» и «фердинандов» пушки по 88 миллиметров. За километр наши танки прожигают.

Это был один из штатных болтунов-политработников, который говорит все, что ему велят. Он гнул свое.

— Не ожидал я от тебя, Першанин. А еще комсорг, командир отделения. Примерами героизма надо воспитывать.

— А что, танкисты не герои? А Семен, который с сорок первого в окопах? Другой бы после такого ранения в живот задурил, в обоз бы пристроился, а он воевал, пока ногу не перебило. Риккерт роту в атаку вел, хотя мог и не бежать впереди. Погиб, как герой.

— Риккерт… — поморщился политработник.

Наверное, он хотел отпустить что-то умное про фамилию, но вовремя вспомнил про интернационализм.

— Как наши танки подбивают, можно было и промолчать, — уже миролюбиво закончил преподаватель, не нюхавший войну.

С сержантами он старался жить мирно.

Мы частенько выручали офицеров, которым нужно было уйти по каким-то делам пораньше. Про дедовщину тогда не слыхали, но дисциплина держалась на курсах крепкая. Картину портили отдельные фронтовики. Многие из них воспринимали курсы, как временный отпуск. Повоевали, поиграли со смертью, теперь хоть в тылу свое возьмем. А что свое? Хлебали всякое пойло, ходили на танцы, знакомились с женщинами. Бросали одних, заводили новых. Были, конечно, и встречи серьезные, с взаимными клятвами, обещаниями. Но в самом разгаре шла страшная война. Какое будущее ожидало нас?

Участились самоволки, фронтовики являлись к утренней поверке мятые, дышали перегаром. Наш командир учебной роты, капитан Лагутин, повоевавший, тяжело раненный и преподававший в училище около года, собрал актив. Долго спорили, извели массу махорки и запас капитанских папирос. Лагутин, заканчивая собрание и прекращая уже ненужную болтовню, заявил:

— Роту развалить не дам.

Двоих, наиболее злостных нарушителей, которых «воспитывать» было бесполезно, по рапорту Лагутина отправили на фронт без присвоения какого-то звания.

Помню, один из них храбрился:

— Ничего, я свое взял. Повоюем и рядовым.

Зато второй, придя в себя, чуть не взвыл. Он был поумнее, знал, что максимум через неделю окажется в окопах. Пытался каяться, но Лагутин жестко отрезал:

— Будь мужиком. Тебя сколько раз предупреждали? Иди, собирайся. Не захотел по-человечески, лежи рылом в грязи.

Остальные нарушители поутихли, хотя поздно вечером то в одном, то в другом месте перемахивали через забор к своим подругам курсанты. Жизнь не остановишь.