Немец, высунувшись из-за ветлы, бьет длинными очередями. Его снимает новичок Васин, но бойцы все равно пятятся назад. Нас бы добили, но, перекрывая все звуки, даже грохот тяжелой противотанковой пушки, раскатисто и глухо, словно из подземелья, прокатился взрыв, второй и третий. Ощутимо вздрогнула земля, меня отбросило от дерева.

Из дороги страшно и непонятно вылетал гравий, целые булыжники, словно перетряхивали гигантское сито. Камни вылетали, как гнилые зубы, оставляя гнезда, в которых они покоились много лет, и, подскочив на метр, снова падали вниз. С деревьев полетели сухие ветки, две или три ветлы рухнули, обнажая корону переплетенных корней, и все заполнилось гулом прорывающейся воды. Немцы взорвали дамбу.

Мутная вода хлестала, вымывая глыбы глины и обрушивая огромные валуны, которые скрепляли дамбу. Минуты на три прекратилась стрельба, слышался только гул и плеск отваливающихся глыб. Потом дико заорал кто-то из штрафников. Крик подхватили, и все кинулись вперед. Их не так много осталось в живых, людей моего взвода. Человек пятьдесят, не больше. Но, словно обезумев, они бежали к обрыву. Мало кто стрелял. В основном вопили, матерились, вращая над головами, как дубинки, автоматы, размахивая винтовками и саперными лопатками. Катилось неуправляемое стадо озверевших от злости и пережитого страха людей. Кто-то из немцев пытался стрелять, бойцы падали, но, перескакивая через убитых, толпа врезалась и накрыла серые шинели и каски с орлами.

Мне было нечего делать в этой толпе, добивавшей насмерть остатки немцев. Я удерживал за руку Андрея Усова, тоже рвавшегося в свалку. В ней погибнут еще люди, потому что фрицы будут драться до конца, зная, что пленных штрафники брать не будут. Все длилось не больше пяти минут. На узком пятачке, перед огромной промоиной, лежали вперемешку трупы наших бойцов и немцев. С десяток немцев успели спрыгнуть в поток и неслись, подхваченные кипящей мутной быстриной.

Штрафники, выстроившись в неровный ряд на краю дамбы, стреляли из винтовок, автоматов, трофейных пистолетов. Узбек Максум, так и не научившийся целиться, стрелял, каждый раз зажмуривая оба глаза. Андрей Усов, все же вырвавшийся от меня, опустошал один за другим магазины трофейного автомата. Тыловик Толя Хотинский, быстро передергивая затвор, выпускал пулю за пулей из своего карабина и громко выкрикивал: «Есть!» Ему важно было, чтобы я видел его активность. Он наверняка рассчитывал попасть в число «искупивших», даже не получив ранения, за смелость в бою, которой у него отродясь не водилось. Такие только беспомощных добивают.

На поверхности воды уже осталось две головы. Немцы не плыли, а брели, отталкиваясь руками и ногами, то и дело ныряя в холодную глинистую жижу.