Кира, позвони своим, пусть Сергей подъедет и заберет тебя, я сейчас попрошу фээсбэшников, чтобы их пропустили. В смысле, не сейчас, а когда освободимся. Ты на машине? – спросил он у Аллочки.

– Кажется, да. Да. Кажется. Или точно. Точно, да.

– Тогда не принимай никаких успокоительных и ничего не пей, кроме чая, – распорядился Батурин, – иначе не доедешь.

Он говорил, смотрел, вздыхал и двигался, как привычный, обыкновенный, всегдашний Батурин – и.о. главного редактора еженедельника «Старая площадь». Он снова начал хромать и все оглядывался вокруг, шарил взглядом по полу, видно, искал свою палку и все не мог найти. И говорил он скучные фразы скучным батуринским голосом, и заляпанные кровью джинсы казались просто грязными, и ничего романтического не было в ремнях, обхвативших щиколотку, только штанина задралась некрасиво, и нога под ней была некрасивая – бледная, волосатая, мужская нога, отдающая по весне в синий цвет, – и рубаха сзади вылезла из штанов, так что Кире все время хотелось ее заправить.

Она вдруг вспомнила, как он шептал, так, как будто шепот звучал только у нее в голове, а снаружи ничего не слышно. И вспомнила, как исчез нож, как только она ткнула рукояткой в его ладонь. И вспомнила, как он шел, держа автомат у бедра, а она во все горло кричала: «Помилуй нас, Пресвятая Дева Мария!»

Так не бывает.

Или, может быть, бывает, но в чьей-то чужой жизни. Не в моей.

И не в жизни такого обыкновенного Григория Батурина, неплохого журналиста и пока еще непонятно какого начальника.

– Ты что? – спросил Батурин. – Номер забыла?

И нетерпеливо оглянулся на жидкую толпу у бывших стеклянных дверей – одна створка разбилась не до конца, неровные пласты стекла торчали в проеме, как выбитые зубы, грозили каждую минуту обрушиться. Кире показалось, что ему неловко, просто до смерти неловко под взглядом Аллочки и хочется скорее сбежать туда, к своим.

Как он сказал? Я профессионал?

Кира знала, что он профессионал, но никогда не видела его профессионализма своими глазами.

– Серый, – выговорила она в телефон, когда он неожиданно отозвался ей в ухо голосом ее мужа. – Это я. Я жива.

Телефон замолчал, но она слышала отчетливое сопение. Ее бывший муж там, внутри, сопел и молчал.

– Серый, – повторила она, понимая, что он ведь, по своему обыкновению, может ничего и не знать о том, что случилось, и тогда ей придется объяснять, а она не сможет, ну, совсем не сможет.

– Серый, у нас тут была… – Она поискала слово. Как журналист, она любила точные и правильные слова. – Чрезвычайная ситуация.

– Ее показывали по всем каналам, – проскрипел Сергей, – твою чрезвычайную ситуацию.

– Мама?!! – завопил в некотором отдалении Тим. – Мама?!! Мам, ты жива? – Голос придвинулся вплотную, и Кира закрыла глаза.