Василиса Игнатьевна вмиг остыла:

— Да ладно, необязательно выезжать. Я тебе на будущее, и обязанность у меня такая, чтобы здесь был порядок и удобство для каждого. Я зря про шум и мусор по три раза в день повторяю? Лилия, ты мою позицию тоже должна понять, не пори горячку.

Но я слушать не хотела. А фраза про «пороть горячку» для меня уже стала спусковым крючком, после которого проще все на свете разорвать и начать с белого листа, чем признать правоту говорившего. Психанула слишком сильно, среагировала на незаслуженные эпитеты, и теперь не собиралась отказываться от своих слов.

Хотя придавило сильно — особенно от мысли, что теперь снова придется искать жилье. У Киры переночевать? Хотя с чего вдруг? Поеду к родителям, заодно сообщу, что с Олегом разошлась. Зарплаты моей сейчас хватит на съем более дорогого жилья, так с какой стати я буду терпеть такое отношение?

В комнату постучал Пашка — заспанный, встрепанный, но улыбающийся.

— Привет, Лиль. Что за шум был? Я от него проснулся.

— Да ничего страшного, Паш.

Решила уехать, сниму квартирку ближе к центру. А ты чего спишь ранним вечером?

Студент растянул губы еще шире и зашептал проникновенно, одновременно краснея:

— Лиль, я это… подружкой обзавелся, представляешь?

— Поздравляю, — ответила я.

— Не так поздравляла бы, узнай ты суть — я сегодня наконец-то девственности лишился. Уж не верил, что доживу.

Признание его смущало до красных полос по щекам, но меня оно смущало не меньше. Нашел чем хвастаться, в самом деле. Но Паша меня считает чем-то наподобие старшей подруги, моральной поддержки и учителя по раскрепощению в одном лице.

Однако продолжение его откровений заставило замереть на месте:

— Оленькой зовут, ассистенткой на кафедру пришла, опытная женщина, не какая-нибудь там малолетка. Кто бы мог подумать, что счастье так близко? Я ее к себе сегодня пригласил, и вот как вышло — сам не ожидал. Лиль, мне несколько советов теперь нужно… ну, чтобы соответствовать ее опыту.

— Подожди, — до меня медленно доходило. — Сюда позвал?

— А где же нам еще встречаться? — Пашка не понял.

 — Я ж не знал, что Оленька так громко стонать будет. Как-то уж слишком громко — меня, наверное, морально поддерживала. Бабуля потом немного ругалась, но я на тебя перевел — сказал, что к тебе жених забегал. Не сердишься?

У меня глаза округлились, аж веки заныли. Пашка смутился еще сильнее, отчего сделался совсем уж неказистым:

— Сердишься? Тогда извини. Сталинка наша глухомань та еще, но такие стоны проигнорировать не смогла.