— И тогда просто обошлись без ложных документов, а я заняла ее место, — охаю я.

Но почему они не отказались, раз их дочь все равно не выжила? Спешу задать этот вопрос вслух:

— Одного не понимаю, если Катя умерла, почему вы не отказались?

— Потому что он помог не только ей. Он помог и Маше.

— Как это помог? Разве она болела? — вскидываю брови я.

— Твои воспоминания о пожаре хоть и ложь, потому что ты там не жила, но пожар у нас и правда был. Случился почти сразу после того, как слегла Катя, а с нами связался Борис Евгеньевич. Знаешь, говорят, молния в одно и то же место не бьет, а нас вот ударила.

— В смысле?"

"— Одна дочь при смерти, и вторая за малым не погибла. Пока мы были в больнице, а Иван на работе, Маша осталась дома одна, и начался пожар. У нее очень сильно обгорело лицо и живот. Мы метались из одной больницу в другую, разрывались между ней и Катей. А когда с лица Маши наконец сняли повязку, я там так и обмерла, — плачет мама. — Лицо моей девочки, моей красивой славной девочки исчезло.

Ноги перестают держать, и я опускаюсь в стоящее рядом с диваном кресло.

Это они что, согласились на лживую жизнь, чтобы подправить лицо Маши?

— Не надо нас осуждать, — замечает мой взгляд мама. — Ты сама знаешь, как несправедлива жизнь. Что с ней стало бы, не попроси мы Бориса Евгеньевича об операциях для нее? Ни работы бы у нее не было, ни мужа, ни деток. Какая ж это жизнь? Тем более мы уже согласились ради Кати. Сказали, что эти деньги Борис Евгеньевич может вычесть из той суммы, что планировал нам платить каждые два года.

Так вот почему они жили так небогато! Теперь все понятно. Они бы тоже начали получать деньги, как и Игорь, просто позже.

— Все получилось, и Маша стала даже красивее, чем прежде. Осталось так, несколько шрамов, и те скрыты волосами. Вот только Катя вскоре умерла, а отказаться мы уже не могли. Где нам было взять столько денег, чтобы вернуть их Борису Евгеньевичу? Квартиру и ту купил он. Нам даже жить было негде. К тому же он четко дал понять: либо мы возвращаем деньги, либо нам всем не поздоровится.

— И почему мне нельзя рассказывать об этом Маше? — недоумеваю я.

— Потому что она считает, что все было только ради Кати, что Борис Евгеньевич сильно потратился, и мы все равно должны ему баснословную сумму. Она не знает, сколько денег ушло на ее операции, думает, что их сделали в ожоговом центре. Мы не хотели, чтобы она всю жизнь жила с чувством вины и считала, что вся семья вынуждена притворяться только из-за нее.

Я смотрю на лица родителей и кристально ясно понимаю: они и правда верят в то, что говорят. Верят, что Маша могла бы винить себя. Как же они ошибаются!

Вот уж кто не парился бы с какой-то там виной, так это Маша. У меня ощущение, что ее вообще ничем не проймешь.