Стрельнув глазами вправо-влево и напоровшись на рыжие локоны, Петюня обреченно вздохнул и сказал:

– Ну, сатрапица, идем?

Манюня самодовольно улыбнулась, подтверждая тем самым тезис о «Сделал гадость – на сердце радость», и пошествовала к выходу, величественно неся перед собой два высших образования с маркировкой DD и все свои восемьдесят килограммов интеллекта на одиннадцатисантиметровых шпильках.

Загрузившись в такси, он попытался было спросить у Манюни, что на нее нашло, на что получил высокомерный взгляд и совет следить за высотой голоса, а то тенор-тенором, а модуляции не проканают.

Такси остановилось у клуба. Манюня привычно шустро вылезла из машины, грозно посмотрела на таксиста, пытавшегося что-то сказать, выпрямилась, потянулась и сказала томным голосом:

– Чего расселась, коза? Выковыривайся!

Петюня вылез, краем глаза заметил сальный взгляд таксиста, направленный на место плавного перехода колен в талию, нахмурился, замер рядом с Манюней, чувствуя себя карлицей какой, с интересом посмотрел на толпу у клуба, на Манюню, что-то обдумывавшую, и с облегчением услышал:

Клуб был неподъемно и безосновательно дорогим. Ритм музыки бил по ушам, все сверкало, переливалось и отпугивало. Людей была уйма, и Петюня, никогда особо не терявшийся, осознал, что жмется к Манюне. До первого мохито, которое в него недрогнувшей рукой залила Манюня. Петюня попытался было вякнуть, что не хочет, но с ней разве поспоришь?

Удивительное дело, но за битом Петюня начал слышать музыку, сверкания и переливы не отпугивали, а интриговали, а в толпе, оказывается, можно здорово расслабиться. Петюня и расслаблялся. Он вспомнил все свои занятия хореографией и под одобрительные жесты Манюни устраивал половецкие пляски. Потом его зажал мужчина явно не «не той» ориентации. Петюня дернулся испуганно, обоснованно опасаясь очень сильно получить по шее, если что, но Манюня ревностно следила, чтобы все было прилично, и Петюня расслабился, с удовольствием отдаваясь музыке.

Потом Петюня уверенным неровным шагом направился к туалетам, у того, физиологически мотивированного, с буквой «М», развязно хихикнул и, четко помня Манюнины инструкции, прошествовал дальше. «Ну «Жо» и «Жо», – бурчал он себе под нос, справляя нужду, – и чего они так носятся с этим разделением? Кабинки глухие, и вообще, я за равенство полов. Манюня молодец, что феминистка».

Оправившись, прихорошившись у зеркала, игриво подмигнув себе в зеркале (А я ничего, даже хорошенькая!), Петюня походкой от бедра направился в зал.

Панкратов сидел за столиком подальше от сцены, потягивал пиво и слушал треп приятелей. Было не то, чтобы скучно, но как-то никак.