Все знали, что жить Сандрине осталось недолго, но смерть от удара мечом… Натали рассказала, как развивалась болезнь. В феврале Сандрина прошла обследование. Ей поставили диагноз: злокачественная опухоль левой молочной железы. Более подробные анализы обнаружили метастазы в печени и матке. Оперировать было уже поздно. После первого курса химиотерапии у нее наступила короткая ремиссия. А потом — резкое ухудшение. В мае провели второй курс химии. В середине июня врачи вынесли окончательный вердикт: сделать больше ничего нельзя.

Из вежливости — и давая себе время собраться с мыслями — он спросил, когда и где состоятся похороны.

Во вторник, на кладбище в Пантене. Запинаясь на каждом слове, Пассан попытался выяснить, как у Сандрины обстояло с личной жизнью. Натали отвечала уклончиво. Насколько ей известно, у сестры не было любовников. Она вела размеренную и скромную жизнь. Жизнь старой девы. Натали не произнесла этих слов вслух, но они звучали за каждой фразой. Пассана так и подмывало задать еще один, самый откровенный вопрос, насчет сексуальной ориентации Сандрины, но он не осмелился.

Тогда он попытался зайти с другой стороны. Когда у Сандрины появилось увлечение Японией? Сестра удивилась — она ничего об этом не слышала. Ни о кимоно, купленных за бешеные деньги, ни о нейлоновых париках. Пассан поблагодарил и пообещал прийти на погребение. Но знал, что не пойдет, — он терпеть не мог похорон.

Субботним вечером, ближе к полуночи, у полицейского не так много возможностей вести расследование. Тем не менее Пассан позвонил Жан-Пьеру Жосту, он же Счетовод, — эксперту финансового отдела полиции, тому самому, кто добыл сенсационные сведения о принадлежавшем Гийару холдинге.

Счетовод, сидевший с семьей перед телевизором, ничуть не обрадовался звонку. Кальвини уже успел намылить ему шею за то, что он поделился секретной информацией с сыщиком, обратившимся к нему без всякого официального предписания.

Пассан коротко рассказал, чем закончилась история, не умолчал и о своих ожогах. Жост немного успокоился. Оливье воспользовался этим, чтобы попросить еще об одной, последней услуге.

— Это вопрос жизни и смерти, — признался он.

— Для меня, моей жены, моих детей.

Давить на тебя я не хочу.

Его собеседник прочистил горло, а потом велел продиктовать точные данные Сандрины Дюма.

— Я тебе перезвоню, — пообещал он.

Пассан сварил себе крепкий кофе. Он физически ощущал пустоту дома над головой. Несмотря на яркое освещение, тот казался ему зловещим. Бетонный бункер. Святилище давно ушедшей эпохи. Никакой ностальгии он не испытывал. Понимал лишь, что ему предстоит битва — за то, чтобы в этой пьесе был и второй акт. Который разыграется уже не здесь.