Мать варила просто ужасную еду, почти несъедобную, потому что готовила из всего самого дешевого: овощные супы с горелой поджаркой на воде, или же на бульоне из куриных лапок, вареная рыба с овсяной кашей…

Не знаю, было ли дело только в нехватке денег на нормальные продукты, или мама даже не старалась… Но еда почти всегда была ужасной, и раз в день меня обязательно заставляли есть.

Я пихала все это в себя со слезами, пока мать сидела над душой в обнимку со стаканом. А если говорила, что больше не могу, то получала таких подзатыльников, что желание сказать такое снова у меня пропадало надолго. Проще было давиться паршивой едой, чем терпеть очередные побои и крики о том, какая я неблагодарная дрянь.

- А когда дядя Леша отвезет меня домой? - Карина вырывает меня из очередных детских воспоминаний и ставит своим вопросом в тупик.

- А что он сам тебе сказал об этом?

- Сказал, что мне лучше будет жить с ним, - пожимает плечами, берет со стола салфетку и вытирает хлюпающий нос.

- Но ты хочешь вернуться к маме, - вздыхаю я, потому что это вполне очевидно.

Ни один маленький ребенок не променяет родную маму, даже самую грубую и жестокую, на кого-то чужого. В столь раннем возрасте дети все равно ощущают огромную привязанность к родителям, даже если испытывают перед ними страх.

- Я… Я не знаю, - с дрожащим подбородком выдавливает из себя Карина и заходится плачем.

- Не нужно плакать, пожалуйста, - теперь я чувствую себя виноватой, это ведь я напомнила ей про маму. - Ты немного поживешь с дядей Лешей, а потом сможешь вернуться к маме.

- Правда? - всхлипывает девочка, размазывая слезы по грязному личику.

- Да, - киваю, хотя, вполне возможно, даю ей ложную надежду. - Твоей маме немного нездоровится, поэтому ей придется какое-то время побыть в больнице.

- А разве она болеет? - хмурится Карина.

- Не переживай, это несерьезная болезнь и незаразная, но ее обязательно нужно лечить, - успокаиваю девочку. - Она будет пить разные витамины, а еще с ней поработают разные врачи, чтобы она стала спокойнее и добрее.

Карина уже не плачет. Просто глядит на меня огромными карими глазами и осторожно спрашивает:

- А после того как ее вылечат, она больше не будет меня бить?

- Не будет, - отвечаю я и отвожу взгляд, поджимая губы.

И зачем я взяла на себя такую ответственность? Пообещала то, что от меня вообще не зависит.

Но что мне еще оставалось делать? Девочка напугана, потеряна. И ее нужно хоть как-то успокоить.

Но теперь я, действительно, опасаюсь, что могла дать Карине ложную надежду. Невозможно ведь знать наверняка, вылечат ли ее маму от зависимости, да и согласится ли она вообще лечиться.