А если ловко взяться, я заполучу средство добиться того, что нужно от него мне… без того, чего хочет от меня он.

– Я сама присмотрю за ними, – пообещала я Гевьюн. – Будь уверена: легкой победы ему здесь не видать!

Я принялась за дело. Гевьюн может защитить от напастей девушек, пока они желают оставаться девушками, но любовь и нелюбовь – целиком в моей власти. Я сплетаю чары, налагаю оковы на сердца или снабжаю их крепким щитом. Долго-долго я сидела с веретеном, создавая сеть, способную уловить душу Одина – самую огромную душу во вселенной, такую, что сама величиной с Зев Мороков. Не скажу, что это было легко. Я велела дисам пустить слух, будто опять отправилась в земные странствия, а сама погрузилась в работу. Окна и двери мои были затворены, даже Одиновы волки и вороны не видели меня. В тех делах, что касаются его, я не могу доверять их дружбе: он сумеет вытянуть из них правду даже против их воли. Только Фрейр знал, что я в Асгарде, но я просила его не навещать меня. От усилий я истончилась и стала тенью, с волосами цвета луны и глазами черными, как глухая ночь. Но я достигла цели: влила в душу Одина неотвязную страсть, что сжигала его кровь и разум, а сердце Ринд сделала холодным и прочным, как обледенелый камень.

Настал день, которого я ждала: Один пришел ко мне. Не прислал кого-то из своих слуг с почтительно-надменным приглашением посетить Башню Врат, а явился сам к моим дверям, под покровом ночи, как изнемогающий от страсти влюбленный. Ему не нужны свидетели этого унижения: Всеотец молит о помощи ту, кого все прославляют как распутницу! Ну а кого же еще просить, когда сам задумал распутство?

– Фрейя, отвори! – услышала я знакомый голос; гость был снаружи, но его голос прозвучал внутри жилища, как будто он стоял прямо рядом со мной. – Не прячься от меня. Я знаю, что ты здесь.

В последней, третьей попытке подобраться к Ринд он принял вид искусного чародея и лекаря и явился ко мне в том же облике: как зрелый мужчина с продолговатым благообразным лицом и густой темно-каштановой бородой. Каштановые длинные волосы были зачесаны назад от высокого лба и подвязаны на затылке. Седина на висках и в бороде по углам рта внушала мысль о его большом опыте и прямо-таки взывала к доверию. Зеленоватые глаза знающего травника смотрели устало, вид у него был такой поникший, что я почти пожалела его. Мне ли не знать, как больно ранит любовь, как томит, мучает, иссушает невозможность владеть тем, к кому влечет. Как ненавидишь это влечение, не в силах ему противиться, как прочно оно держит душу в сетях, сплетенных из малейших проблесков надежды. Оттого меня и проклинают не менее, чем восхваляют; говорят, что один глаз у меня всегда черный, и тем, на кого я взгляну этим глазом, суждено страдать от безответной любви.