У графа Гилберта Блэкмора только одна любовь, и это я. Точно так же, как у Морбидиона одна королева мармелада – Лизетта Дордюран. Заруби себе это на носу, ничтожество!

После ее ухода я плакала долго. Очень долго. Мне было так тяжело, что утолить эту печаль не мог даже мой фамильяр.

Это была некрасивая, гадкая истерика. Прекратить которую я не могла.

За окном окончательно стемнело, когда я, наконец, смогла немного успокоиться.

Что ж, папа предупреждал… Я отдала свою невинность жестокому, циничному, равнодушному могильному магу. Стала разменной монетой.

Теперь я должна до дна испить эту чашу, полную боли…

На Делл Спира было темно, все магазины уже закрылись.

Накинув капюшон, я скользила, словно тень. Именно тенью мне сейчас и хотелось быть.

Ведь тени не умирают от боли.

Проходя мимо «Леди Мармелад» я заметила в окнах слабый свет. А потом в ночи увидела мужа Лизетты, который разгружал крытую повозку, полную каких-то грязных мешков.

Приглядевшись, увидела на них темные пятна, очень похожие на пятна крови.

В другое время я бы обязательно заинтересовалась и хотя бы тайком заглянула в магазин Лизетты. Уж очень странно выглядела эта ночная выгрузка.

Но сейчас я просто не нашла в себе на это сил.

Силы были только на то, чтобы вернуться в знакомый мрачный особняк, в котором меня ждал муж.

Гилберт с порога заключил меня в объятия, крепко поцеловав в губы.

Так хотелось поддаться порыву.

Еле-еле отвернулась.

– Прошу вас, уберите от меня руки, граф, и не распускайте их впредь, – процедила холодно. – То, что произошло между нами в брачную ночь, не дает вам на меня никакого права. Это было ошибкой, которую нам обоим необходимо забыть. Уж я-то точно забуду, как страшный сон.

Действуем в рамках договора. Хорошего вечера.

Произнесла все это спокойно и вежливо, не глядя на него. Понимала, что если посмотрю в его синие холодные глаза, не выдержу и снова сорвусь в истерику.

Предстану влюбленной ревнивой идиоткой.

Которой, впрочем, я и была…

В ответ Блэкмор ничего не сказал, позволяя мне подняться по лестнице и тихо удалиться в свою комнату, где я без сил упала на постель и горько-горько разрыдалась.

Мое малиновое безумие.

Иначе тебя просто невозможно было назвать, Марисабель.

Ты подарила мне счастье, которое я уже не надеялся обрести.

А потом просто взяла и толкнула на дно бездонной пропасти.

Наша ночь была ошибкой.

Какой же бред ты несла… О какой ошибке вообще может идти речь, если с тех про ты пребываешь во мне?

Глубоко в груди, в душе, в сердце.

И вырвать тебя оттуда можно только, если это сердце вырезать.

То, что творилось со мной до нашей близости, было лишь слабой тенью того помешательства, которое случилось после.

Темноту, в которой я жил и к которой привык, разрезал яркий разноцветный свет.